Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Визуальное обновление при правительстве Национальной обороны происходит в основном с помощью патриотических семафоров, либо уже существующих, либо, реже, специально созданных. Статуя на площади Согласия, изображающая Страсбург, становится говорящей и делается объектом многочисленных паломничеств[1489]. В сентябре — октябре ее покрывают траурными венками и трехцветными флагами; к ее подножию подносят журналы «общественной благодарности». Ходят слухи о ее повторе в бронзе — к великому возмущению Курбе, который видит в подобном копировании триумф индустриального искусства[1490]. Патриотические манифестации проходят вблизи памятника маршалу Монсе «Оборона Парижа» на площади Клиши, очищенного от имперских знаков, причем они не прекращаются и после 18 марта, когда в Париже была установлена власть Коммуны[1491]. Тот факт, что памятник установлен при Второй империи, отходит на второй план; важнее, что он служит для осажденных парижан аллегорией сопротивления Парижа наступлению противника. Следует упомянуть и недолговечную статую из снега работы Александра Фальгьера, в то время призванного в национальную гвардию; изготовленная в декабре 1870 года и установленная на парижских укреплениях, она была названа «Сопротивление». «Снежная статуя стоит, прислонившись к скале и скрестив руки на обнаженной груди с видом решительным и неустрашимым»[1492]. Жюльетта Адан описывает эту статую, мгновенно ставшую знаменитой благодаря многочисленным рисункам и гравюрам, следующим образом: «Я видела ее. Она растаяла под лучами солнца, но осталась запечатленной в наших душах. Эта снежная статуя называлась „Сопротивление“; она высилась над бастионом, где несет службу 19‐й полк; она была сделана из снега, но этот снег имел всю мощь мрамора»[1493]. Патриотические эмоции, вызываемые подобными знаками, формируют визуальный опыт современников. Многочисленные дневники эпохи осады содержат описания статуи Страсбурга на площади Согласия как предмета поклонения. Со своей стороны, демократы прославляют свою Июльскую колонну, украшенную красным знаменем; 24 февраля 1871 года, во время празднования годовщины Второй республики, к ней стягиваются многочисленные группы мятежных паломников.

Коммунары в первые дни своего правления не проявляют никакого «вандализма», традиционно им приписываемого; они не выказывают склонности ни к разрушению, ни к радикальному визуальному — в частности, в монументальной сфере — обновлению[1494]. Ни малейшего сходства не только с неистовством монументальных и скульптурных проектов Революции 1789 года, но даже с ситуацией после 1848 года. Конечно, тревожное и смутное время, в которое коммунары пришли к власти, не располагало к установке памятников; в ход шли в основном изображения, поддающиеся механическому воспроизведению: гравюры, карикатуры, рисунки в прессе, фотографии — целая система недолговечного визуального сопровождения Коммуны, восстановленная Бертраном Тилье[1495]. Вдобавок коммунары не имели единой точки зрения ни на социальную магию знаков, ни на религию и организацию общества[1496]. Не случайно, когда 28 марта 1871 года коммунары торжественно отмечают в Ратуше праздник суверенитета, они прославляют совершающуюся революцию, но демонстрируют лишь очень скромный бюст Республики и, не смущаясь визуальным хаосом, сохраняют два соперничающих знака суверенной власти: триколор и красное знамя[1497]. Что же касается конного Генриха IV на фасаде Ратуши, перед которым и установлен бюст Республики, он поначалу благополучно пребывает на своем месте, правда, прикрытый «широким красным полотном». Иконоборческим терроризмом пока и не пахнет, ни один из ораторов не выражает намерения начать массированную атаку на знаки «старого мира».