Основы Науки думать. Кн.1. Рассуждение

С другой стороны, мы можем смотреть на мышление, как на средство достижения истины. Эта цель может достигаться, может и не достигаться. Логика исследует, каким законам должно подчиняться мышление, чтобы оно могло привести к истине» (Челпанов, Логика, с. 1).

Как вы понимаете, мышление логики и мышление психологии — очень разные мышления. Логика — это не наука о мышлении совсем. Это наука о «правильном мышлении» и о достижении с его помощью какой-то «истины». Челпанов, говоря это, совсем не заметил, что нельзя достигать Истину с помощью орудия, которое для этого не предназначено. А предназначенным оно может стать только в руках того, кто уже знает истину. Иначе это орудие будет заточено под то, чтобы достигать вместо истины то, что посчитал истиной его создатель. Но зачем достигать истину тому, кто уже знает ее?!

Логики создавали это орудие в надежде с его помощью достигнуть чего-то, что им было уже известно. Поэтому логики оказывались успешными, а люди спорили о том, как сделать их еще успешней. Но никто из логиков не спорил о том, что есть истина…

Вот и мышление Рубинштейна, а вслед за ним и всей нашей психологии, это какое-то особое мышление, предназначенное достигать каких-то, вполне известных психологам, целей. Сам Рубинштейн писал в 1940 году в Предисловии к «Основам», что ставил своей задачей:

«…размежевание между всем, что есть живого и передового в советской психологии, со всем отжившим и отмирающим. В коненом счете вопрос сводится к одному: превратить психологию в конкретную «реальную» науку, изучающую сознание человека в условиях его деятельности и таким образом в самых исходных своих позициях связанную с конкретными вопросами, которые ставит практика — такова задача» (Рубинштейн, 1940, с. 9).

Практикой, как мы понимаем, была практика социалистического строительства. Это значит, что мышление, как его разрабатывал Рубинштейн, должно было служить целям той власти, что заказывала эту разработку. Но пусть это останется лишь еще одним слоем культурных искажений, которые необходимо научиться различать. Меня же интересует лишь то, как мышление Рубинштейна скрывает в себе жемчужину рассуждения.

Тут, пожалуй, надо сказать о том, что Рубинштейн, как и все психологи после наглых заявлений Сеченова о том, что психологию должны делать физиологи, и утери души, был занят поиском собственного предмета этой науки. Без него она теряла право на существование. Поэтому он не пропустил рассуждения Челпанова о том, как психология отличается от логики, и почти дословно использовал в своей работе лишь с небольшим идеологическим довеском:

«Мышление является предметом изучения не только психологии, но также — и даже прежде всего — диалектической логики. Каждая из этих научных дисциплин, изучая мышление, имеет, однако, свою отличную проблематику или сферу исследования. Проблемой диалектической логики является вопрос об истине, о познавательном отношении мыимения к бытию.

Проблемой психологии является протекание мыслительного процесса в сознании индивидуума, вопрос о конкретной взаимосвязи мышления с другими сторонами сознания» (Там же, с. 286).

Рубинштейн тут, похоже, не очень понимал, что сказал. В сущности, он выдал себя, признавшись, что является сторонником уже осужденной психологии сознания. И означают эти его слова то, что мышление и все, что входит в корпус психологии — восприятие, память, воображение, воля, желания, — это «стороны» или части сознания. Но после победы естествознания это было недопустимо, сознанию было отказано в праве считаться предметом психологии. Чудо еще, что его не изгнали из нее, как разум или рассудок.