Остров концентрированного счастья. Судьба Фрэнсиса Бэкона

В XVI и в начале XVII столетия термин «instauratio» был если не новым, то редко применявшимся в светской литературе[1542], тогда как в латинской Библии (Vulgata) глагол instauro и производные от него встречаются неоднократно: чаще всего, когда речь идет о восстановлении Храма Соломона, а также в других контекстах, например: «emittes spiritum tuum et creabuntur et instaurabis faciem terrae» (Ps. 104: 31)[1543]; «in dispensationem plenitudinis temporum instaurare omnia in Christo quae in caelis et quae in terra sunt in ipso» (Ephesian. 1: 10)[1544] и др.

В словаре Томаса Купера (Thomas Cooper; ок. 1517–1594) «Thesaurus Linguae Romanae et Britannicae» (1565)[1545], опирающемся на лексику произведений Вергилия, Цицерона и других латинских авторов, приводится следующее толкование глагола instaurare: вновь что-то делать или снова начинать. Данные в этом словаре примеры из классической латыни касаются религиозных тем, скажем, поклонения кому-то или чему-то, жертвоприношения (например, «Instaurabat sacrum dijs loci (он радостно приносил жертвы местным богам)»), восстановления боевого порядка, сил, мужества, запасов, дороги, возобновления попыток или действий (войны, убийства, пения, танца, жертвоприношения, пира, праздников и т. п.). Все эти толкования отличаются от того смысла, который в слово instauration и родственные ему вкладывал Ф. Бэкон: восстановление знаний, культуры, власти над чем-то или кем-то. Приведу две характерные цитаты из «Нового Органона»:

«Тщетно ожидать большого прибавления в знаниях от введения и прививки нового к старому. Должно быть совершено обновление до последних основ (sed instauratio facienda est ab imis fundamentis), если мы не хотим вечно вращаться в круге с самым ничтожным движением вперед»[1546].

«Но если кто-либо попытается установить (точнее, восстановить. – И. Д.) и распространить (instaurare et amplificare) могущество и власть самого человеческого рода по отношению к совокупности вещей, то это домогательство (если только оно может быть так названо), без сомнения, разумнее и почтеннее остальных. Власть же человека над вещами заключается в одних лишь искусствах и науках, ибо над природой не властвуют, если ей не подчиняются»[1547].

Правда, в эпоху Ренессанса понимание слова instauratio несколько изменилось, отчасти приблизившись к бэконианскому. Так, например, в романе Ф. Рабле (François Rabelais; 1494?–1553), который был известен Бэкону[1548], Гаргантюа в письме Пантагрюэлю с радостью сообщает: «Ныне науки восстановлены (restituées), возрождены (instaurées) языки»[1549].

Однако если Гаргантюа полагает, что бессмертие достигается гражданскими добродетелями, то Бэкон, убежденный, что «деяния Орфея в такой же мере превосходят деяния Геркулеса своим величием и мощью, как творения мудрости превосходят творения силы»[1550], полагает, что «самая благородная задача естественной философии – это восстановление и укрепление всего преходящего (restitutio et instauratio rerum corruptibilium)», и эта задача много выше и первичней гражданских задач и доблестей, поскольку философия «побуждает народы объединиться… и, покорно слушая наставления науки, забыть о необузданных аффектах»[1551].

В целом же бэконианское понимание instauratio соединяет в себе различные контексты этого понятия: религиозный (он называет Бога «Deus universi Conditor, Conservator, Instaurator»[1552], т. е. Творцом, Хранителем и Восстановителем мира), архитектурный (как правило, в метафорическом смысле), политический (он внушает Якову, что «по заслугам принадлежит это возрождение и восстановление наук временам государя мудрейшего и ученейшего изо всех»[1553]) и профетический (примером чего могут служить заключительные слова «Нового Органона»: «человек, пав, лишился и невинности, и владычества над созданиями природы. Но и то и другое может быть отчасти исправлено и в этой жизни, первое – посредством религии и веры, второе – посредством искусств и наук»[1554]). Теперь перейдем к другому текстовому элементу гравюры титульного листа «Instauratio» – цитате из Книги пророка Даниила.

Этот библейский текст, в том виде, как его привел Бэкон, гласит: «Multi pertransibunt et augebitur scientia» (Daniel 12: 4)[1555]. Во времена Бэкона подобные motto называли «the mind of the frontispiece» («душой фронтисписа»). Подобная надпись не была обязательным элементом визуальной символики издания, но если она все же присутствовала, то ее функция, как правило, состояла в том, чтобы пояснить смысл изображения, которое можно было трактовать по-разному.