От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Позиция Австрии, доведенная до сведения Нессельроде 13 (25) апреля 1820 года графом Головкиным, состояла в следующем. Австрия признавала угрозу испанского восстания, которое в перспективе было способно распространиться на весь Полуостров и колонии[380]. Тем не менее австрийское правительство не принимало на себя никакой ответственности за действия союзников. До сих пор испанский король не изъявил желания получить советы или помощь от европейских держав. Российское правительство признало эти доводы, но продолжало настаивать на коллективном ответе. 19 апреля (1 мая) 1820 года Нессельроде написал Головкину, Ливену и Алопеусу (представителям России в Австрии, Великобритании и Пруссии), что император Александр желает провести встречу союзников[381]. Ситуация во Франции оставалась тревожной, и падение испанского правительства грозило катастрофой для всей Европы. И снова Россия рассматривала единство союзников, которое спасло Европу от Французской революции и Наполеоновских войн, как лучшее средство для разрешения испанского кризиса.

Важно отметить, что король Людовик XVIII также был готов обсудить возможность вмешательства в ситуацию в Испании, и российское правительство признавало право Франции взять на себя инициативу в переговорах об испанской монархии. Но согласно соглашениям о союзничестве, Александр и Людовик могли обсуждать Испанию только после того, как Австрия, Великобритания и Пруссия ответят на предложение от 3 (15) марта[382]. Поэтому Нессельроде посоветовал французскому правительству обратиться к другим союзникам, не ссылаясь на записку от 19 апреля (1 мая), в которой Россия призывала союзников к действию, если испанское правительство не исправит ситуацию[383]. Однако выяснилось, что Великобритания была готова рассмотреть вероятность коллективного вмешательства только в том случае, если под угрозой оказалась бы жизнь королевской семьи или целостность Португалии[384]. В силу внутренних политических ограничений и противодействия сотрудничеству с Францией британский министр иностранных дел Каслри не мог ответить на предложение России официальным заявлением. Тем не менее он сообщил графу Ливену, а также венскому и берлинскому дворам, что Великобритания остается сторонницей общеевропейской системы [Schroeder 1994: 607–608; Mitzen 2013: 106–110][385].

Записка Российского кабинета, обращенная к союзникам, возникла из ноты от 7 (19) апреля 1820 года, полученной Нессельроде от посланника Испании в Санкт-Петербурге и будущего испанского министра иностранных дел Франсиско Сеа Бермудеса[386] (1779–1850)[387]. В этой ноте сообщалось, что Фердинанд VII принес присягу на верность конституции 1812 года, и объяснялось, почему он это сделал. Король действовал в интересах безопасности, спокойствия и гармонии своего народа; принимая разумные и устойчивые социальные институты, соответствовавшие «духу и просвещению времени», он надеялся предотвратить мятеж. Испанский народ отстаивал свободу и славу своего монарха, именно поэтому действия короля служили объединению испанской нации с законным государем и, следовательно, заслуживали уважения со стороны союзников. Конституция 1812 года была принята кортесами, избранными в 1810 году, а в соответствии с договором с Центральной хунтой Испании, подписанным в Великих Луках 8 (20) июля 1812 года, Россия признавала изгнанного короля Фердинанда, кортесы и конституцию[388]. Таким образом, этот договор служил юридическим основанием для того, чтобы Россия согласилась с решением испанского короля о конституции, утверждал автор ноты.