От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Необходимость бороться с подозрениями о намерениях России и ее военного могущества сохранялась вплоть до весны и лета 1817 года. В сообщении от 1 (13) мая Ливен пишет о разговоре с лордом Каслри, в котором посол пытался успокоить страхи Британии[91]. Хотя английский министр иностранных дел признал, что недоброжелатели без устали пытаются провоцировать беспокойство, он тем не менее полагал, что сохранение русской армии в состоянии, как многие это видят, боевой готовности вызывает вопросы о мирных намерениях империи. Для европейских государств, сокративших численность своих армий, большая численность русских войск казалась противоречащей мирным заявлениям правительства. Ливен корректно пояснил, что особое формирование русской армии ограничивало возможность сократить ее численность в мирное время. Однако обеспокоенность Каслри распространялась не только на размеры вооруженных сил России. Министр иностранных дел Британии также полагал, что продолжавшиеся переговоры России и Порты об условиях Бухарестского мира 1812 года и более ранние соглашения давали возможность этим недоброжелателям обвинять Александра в подготовке завоевательных планов. В то же самое время Каслри признавал, что блестящая и бессмертная слава, которую монарх приобрел во время последних кампаний (против Наполеона в 1813–1814 годах), не стала бы больше из-за дополнительных завоеваний. Ливен, в свою очередь, заверил Каслри, что Александр, чьи намерения оставались чистыми и миролюбивыми, не намеревался вести военные действия против Оттоманской Порты. И действительно, готовность императора перейти к публичным переговорам с Портой предоставляла доказательство его стремления к миру, даже несмотря на то, что претензии России к Оттоманской Порте были справедливыми и умеренными. В последующие десятилетия, по крайней мере до Крымской войны 1853–1856 годов, разрушившей единство союзников, достигнутое в 1813–1818 годах, Россия продолжала настаивать на том, что ее требования и последующие решения о начале войны происходили из нарушений признанных договоров со стороны Порты.

Еще один вопрос, обсуждавшийся на встречах Ливена и Каслри, касался связей России и Испании, в частности личных отношений между посланником в Мадриде Д. П. Татищевым и испанским королем Фердинандом VII. Как ранее в том же году сообщал Штакельберг, подозрения о секретных соглашениях между Россией и Испанией распространились по Европе. Ливен объяснил Каслри, что у Татищева не было никакого особого влияния на короля Испании и что нет ничего необычного, что дипломатический представитель получает свободный доступ к государю, при дворе которого он аккредитован. Однако на протяжении нескольких лет непосредственно после Венского конгресса все союзники боялись создания секретных и сепаратных союзов. В то же самое время они также понимали, что мир в Европе зависел от поддержания союза, сделавшего возможной победу над Наполеоном. По этой причине союз сохранялся, хотя продолжительное недоверие влияло на дипломатическое мышление России и ее союзников.

В послании Ливену, отправленном 10 (22) июня 1817 года, Нессельроде упомянул про зависть и недоверие, вызывающие беспокойство в правительстве Британии[92]. Одобренное императором Александром послание декларировало желание монарха развеять страхи Британии, не нанеся при этом урона легитимности или достоинству ни одной из корон, включая собственную. Нессельроде хвалил Ливена за его объяснения, данные лорду Каслри в связи с испанскими делами, отношениями с Портой и Персией и с военным положением России. Нессельроде признал, что Испания пыталась улучшить свое положение за счет союза с Россией, несмотря на то что при каждом упоминании этого Александр направлял короля искать содействия у Великого союза через посредничество Англии. Чтобы подкрепить эти аргументы и подготовить Ливена к его разговорам с Каслри, министр иностранных дел России переслал ему копии депеш, направленных Татищеву. Эти переговоры, как заявлял Нессельроде, доказывали, что политика России была основана не на частных или временных соображениях, а на нерушимых принципах.