От предъязыка - к языку. Введение в эволюционную лингвистику.

«1. Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного, поэтому художник волен выражаться не только общим языком (понятия), но и личным (творец индивидуален), и языком, не имеющим определённого значения (не застывшим), заумным. Общий язык связывает, свободный позволяет выразиться полнее (пример: го оснег кайд и т. д.).

3. Заумная речь рождает заумный праобраз (и обратно) — неопределимый точно, например: бесформенные бука, Горго, Мормо; Туманная красавица Иллайяли; Авоська да Небоська и т. д.

4. К заумному языку прибегают:

a) когда художник даёт образы ещё не вполне определившиеся (в нём или вовне);

b) когда не хотят назвать предмет, а только намекнуть — заумная характеристика: он какой-то эдакий, у него четырехугольная душа, — здесь обычное слово в заумном значении. Сюда же относятся выдуманные имена и фамилии героев, названия народов, местностей, городов и проч., например: Ойле Блеяна, Мамудя, Вудрас и Барыба, Свидригайлов, Карамазов, Чичиков и др. (но не аллегорические, как-то: Правдин, Глупышкин, — здесь ясна и определённа их значимость);

c) когда теряют рассудок (ненависть, ревность, буйство)…

d) когда не нуждаются в нём — религиозный экстаз, мистика, любовь. (Глосса, восклицания, междометия, мурлыканья, припевы, детский лепет, ласкательные имена, прозвища, — подобная заумь имеется в изобилии у писателей всех направлений).

5. Заумь пробуждает и даёт свободу творческой фантазии, не оскорбляя её ничем конкретным. От смысла слово сокращается, корчится, каменеет, заумь же дикая, пламенная, взрывная (дикий рай, огненные языки, пылающий уголь)…

Заумные творения могут дать всемирный поэтический язык, рождённый органически, а не искусственно, как эсперанто» (Кручёных А. Декларация заумного языка: http://silverage.ru/deklaraciya-zaumnogo-yazyka).

Самая подходящая ситуация, где прибегают к зауми, я считаю, изложена в одном из подпунктов 4 пункта: «когда теряют рассудок…». Но теряют рассудок сплошь и рядом те, кто пытается представить футуристов как детей, которые лишь забавлялись своими безобидными поэтическими экспериментами, взбунтовавшись против чересчур серьёзных взрослых.

Между тем футуристы вовсе не собирались потешать публику. Их декларации, как мы только что видели, наполнены нигилистической агрессией по отношению к традиционным поэтическим формам. Они не собирались быть юмористами. Мы имеем здесь дело с ситуацией, о которой сказано: гора родила мышь!

В 1914 году будущий гениальный сказочник Корней Иванович Чуковский (1882–1969) написал две прекрасные статьи — «Футуристы» и «Образцы футурлитературы» (Чуковский К.И. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1969, с. 202–259). Его отношение к ним не было однозначным. Скажем, к В. Хлебникову и И. Северянину он относился с явным добродушием, а к А. Кручёных — с явной антипатией. Вот почему мы находим у него высказывания, которые, на первый взгляд, противоречат друг другу.

Так, по поводу зауми В. Хлебникова К.И. Чуковский, в частности, писал: «Конечно, над такой тарабарщиной очень легко издеваться, но я попробую её похвалить. Постараемся хотя бы на минуту стать адвокатами Хлебникова. Так как Хлебникову, несомненно, дано острое чувство эмоциональной сущности слова, он виртуозно владеет своим заумным наречием и порою создаёт на нём такие, например, шедевры:

Я смеярышня смехочествСмехистелинно беруНераскаянных хохочествКинь злооку — губирю.Пусть гопочичь, пусть хохотчичьГопо гоп гопопейСловом дивным застрекочетНас сердцами закипей»(Указ. соч., с. 245).

С подобным добродушием К.И. Чуковский писал и о поэзии И. Северянина. Мы находим у него в связи с нею даже такое заявление: «От художника нам нужно одно: пусть он полнее, пышнее, рельефнее выявит пред нами свою душу, не всё ли равно какую» (там же, с. 206).

Но как только речь заходит об А. Кручёных, К.И. Чуковский забывает об этом заявлении и меняет своё добродушие на убийственную иронию и гнев. Так, по поводу поэтических вывертов А. Кручёных и иже с ним он пишет: «Они уже всё с себя сбросили: грамматику, логику, психологию, эстетику, членораздельную речь, — визжат, верещат по-звериному:

Сарча кроча буга на вихроль!Зю цю э спрум!Беляматокияй!

„То было и у диких племён“, — поясняет их апостол Кручёных. Вот воистину модный девиз для всех современных художеств: „то было и у диких племен“. Тяга к дикарю, к лесному зверю, к самой первобытной первобытности есть ярчайшая черта нашей эпохи; сказать про творение искусства: „то было и у диких племен“, нынче значит оправдать и возвысить его» (там же, с. 207).