Отечественная научно-фантастическая литература (1917-1991 годы). Книга вторая. Некоторые проблемы истории и теории жанра

Научная фантастика является ныне проводником нового и своеобразного романтического начала в советской литературе (её отношение к социалистическому реализму — вопрос особый и, разумеется, более сложный, чем вопрос о романтизме, но уже в этом плане неоправданна и непонятна попытка отлучить её от метода советской литературы)[482]. Обсуждаемая фантастами проблема «возвращения» человека в природную среду открывает такие возможности (художественные и философско-мировоззренческие, — А.Б.), каких не знало прежнее искусство (с.308). Это — ключевая проблема цивилизации, она в равной мере связана как с научно-техническим, так и с социально-политическим её содержанием. Именно научно-фантастическая литература вводит «проблему возвращения» в художественное человековедение.

Правда, при этом существенно меняется само понятие человековедения, ибо социальные проблемы в научной фантастике в значительной мере раскрываются через «технические». Например, технико-биологическое изменение среды, говорит Т.Чернышёва, «может привести к серьезному изменению понятия (т.е. типа, — А.Б.) человеческой личности, поскольку границы её неизмеримо расширяются» (с.319). Фантасты, например, обсуждают симбиоз организма с машиной или такую направленную биологическую эволюцию, которая может привести, скажем, к «третьей сигнальной системе» — внечувственному общению. Но дело не столько в вероятности того или другого предположения, сколько в принципиальной постановке самой проблемы, в очерчивании мыслимых границ изменения личности под воздействием новой среды. Здесь научная фантастика явно уступающая нефантастической литературе, например, в психологическом анализе, тем не менее в возрастающей мере опережает реалистическую литературу. Человек, перед которым, допустим (Т.Чернышёва приводит пример из повести Г.Гора «Гости с Уазы»), «открылось пространство Лобачевского как реальность, как быт», конечно же, будет «не просто духовно богаче современного человека — он будет иным. Каким? Пока об этом сказать трудно… потому, что среда… в окружении которой фантасты пытаются представить себе человека будущего, во многом ещё гипотетична. Кроме того, свойства её не могут быть познаны художником» (с.315) непосредственно — как познает текущую действительность писатель-реалист.

Стало быть, в реализации своих интересных возможностей научная фантастика испытывает объективные трудности. Она, отмечает Т.Чернышева, не достигла ещё, например, «органического соединения по-новому увиденной природной среды и среды общественной» (с.316) (последнюю, кстати сказать, ей тоже приходится рисовать гипотетически). Поэтому писатель-фантаст «не может представить в комплексе все влияния (среды, — А.Б.) на человека» (с.316). Отсюда — характерная для научной фантастики «разобщенность социально-этического и научно-технического содержания» (с.303), «техницизма» и «человековедения». В слабых произведениях эта разобщенность «просто заметнее, нагляднее, но она присуща всей научно-фантастической литературе, и это дает возможность вести исследование современной научной фантастики по двум параллельным линиям и оценивать любое научно-фантастическое произведение с двух позиций: с точки зрения науки и с точки зрения искусства.

Что же является причиной этого? Неумелость? Но ведь и неумелость может быть различной. Она может идти просто от неопытности писателя, но может зависеть и от того, что вся литература в целом не научилась ещё чему-то, не преодолела каких-то внутренних трудностей (с.303).

Отметим, что речь идет о трудностях иного рода, нежели в нефантастической литературе. Иной объект, иное содержание диктуют и иные принципы художественности. Но тогда, стало быть, научная фантастика чему-то и не должна учиться. Ведь даже несомненные достижения её признанных классиков не укладываются в традиционные нормы. Фантастические романы Г.Уэллса бесспорно сыграли выдающуюся роль в мировом художественном развитии, а ведь в них нет ни одного человеческого характера, приближающегося к образам великих реалистов. Зато Г.Уэллс одарил мировую литературу небывалыми персонажами-символами, персонажами-идеями.

Стало быть, невозможно отмахнуться от утверждения Е.Тамарченко, хотя оно, казалось бы, разрушает все аксиомы художественности: «Герой современной научной фантастики… прежде всего — идея (в том же смысле, в каком героем детектива является сюжет)»[483]. Стало быть, нельзя не прислушаться к возражениям З.Файнбург в связи с тем, что научную фантастику «упрекают в недостаточной строгости и точности деталей»: «…с одной стороны, именно детализация гипотетической, фантастической ситуации наиболее трудна (для писателя-реалиста трудности такого рода — исключение, — А.Б.)… А с другой — сопереживание с идеей вполне совместимо с известной „небрежностью”, с известным безразличием к деталям. Что же здесь налицо: недостаточное мастерство авторов или органическое свойство метода? Этого мы пока не можем сказать уверенно»[484].