Отец городов русских. Настоящая столица Древней Руси.

Евразийская идея предлагает другой ответ на тот же вопрос: народы, живущие сейчас в Российской Федерации, — это народы одной, евразийской цивилизации. Они связаны единым «стереотипом поведения», общей «положительной комплиментарностью» — то есть относятся друг к другу однозначно положительно, тянутся друг к другу. Не только Россия завоевала остальных «евразийцев», в разные исторические времена у Евразии были другие лидеры.

В таком прочтении истории Евразии империя Чингисхана действительно выступает уже не страшным врагом Руси, а предшественником Российской империи. А Александр Невский оказывается не предателем общерусского единства и не хитрым негодяем, а эдаким стихийным евразийцем, совершившим «единственно правильный» исторический выбор.

Независимо от того, насколько это мнение обосновано и какие есть ему реальные предпосылки, оно очень и очень соблазнительно для решения самых современных вопросов. Для сохранения целостности России, например, для предотвращения национальных «разборок», для формирования общего Евразийского государства. Подчеркну еще раз — эта идея привлекательна независимо от ее научной состоятельности.

Себя не похвалишь…

Чисто по-человечески трудно не понять казахов или бурят, которые становятся «евразийцами». Их позиция даже симпатична, а для русского человека еще и комплиментарна: говоря о давних и плодотворных связях Руси со Степью, о психологическом единстве славян и тюркских народов, о едином для них государстве, эти люди не проявляют агрессии. Наоборот — этим способом они объединяются с нами! Их позиция скорее привлекательна и симпатична.

Но увы! Эта позиция не подтверждается решительно никакими фактами. Даже серьезные ученые порой пытаются «сблизить» Русь и Степь, представить их отношения как равноправный культурный обмен. Получается плохо, что-то в духе Артамонова: «От тюрков они унаследовали титул кагана, который принимали первые русские князья, от печенегов была заимствована удельно-лестничная система… от половцев изогнутые сабли и многое другое» [32. С. 458].

Тут только руками разведешь… И титул кагана использовался не чаще, чем титул конунга. Так и заявляют русы французскому королю в 839 году: «наш конунг называется каган». И верховная власть одного рода в государстве известна у множества примитивных народов, от инков до Древнего Китая, а вовсе не у одних печенегов и русов. И кривые сабли еще хазары сравнивали с прямыми мечами русов — за два столетия до появления печенегов в южнорусских степях.

Еще менее убедителен Лев Гумилев. Вся его «Русь и Великая степь» от начала до конца — собрание притянутых за уши, бездоказательных утверждений.

Истории про то, как бедных славян «заставляли» воевать с Византией, чтобы их стало поменьше, про истребление десятков тысяч славян на Каспийском море, вызывают тягостное недоумение — ну зачем он все это придумал?! Как и формулировки типа: «иудеи построили… крепость Саркел» [31. С. 94], чтобы эффективнее отбиваться от русов. Правда, во что хочется — в то и верится. Что там ученые, Артамонов с Гумилевым!

Олжасу Сулейменову совесть позволяет даже рассказывать, что русские летописи якобы сообщают, будто Киев основали хазары [105. С. 176]. (А они ничего подобного и не думают сообщать.) Что «без преувеличения можно сказать, будто почти все влиятельные княжеские роды в Киевской Руси состояли в кровном родстве со Степью [104. С. 144]. И в этом родстве, оказывается, «черпали русские люди чувство уверенности в будущем и стабильности». И вообще «Русь срослась с Полем» [104. С. 102].

Олжас Сулейменов рассказывает даже о борьбе хороших, правильных «евразийцев» времен Киевской Руси, сторонников союза со Степью, и отвратительных «западников» — подлых, низких заговорщиков и отравителей.

Якобы у «западников» того времени, киевских бояр, даже была специальная зловещая формула, угрожавшая князю гибелью — как предупреждение тем, кто хотел продолжать союз с Полем. «Жертвой тайной политики бояр, ориентирующих взоры престола на запад, стал Юрий Долгорукий и его сын Глеб, стремившийся сохранить союз с Полем» [104. С. 67].

Очень многое становится возможным из-за состояния источников — говоря попросту, мы слишком уж мало знаем. Есть один какой-то текст или два-три коротких текста, по которым мы судим о целом событии. И трактовать этот текст можно очень и очень по-разному, находя в нем самые различные вещи — порой прямо противоположные.

Олжас Сулейменов считает, что поэтика «Слова о полку Игореве» сложилась под влиянием тюркского эпоса, с массой прямых заимствований. А вот М. Спивак полагает, что в поэтике «Слова…» очень заметно «влияние скандинавской поэзии» [92. С. 174].

Говоря откровенно, позиция Спивака более убедительна — и сам он гораздо профессиональнее Олжаса Сулейменова и ссылается на куда как серьезные научные работы [105. С. 14–22].

На фоне исследований такого уровня взволнованный рассказ о казахских акынах, научивших «правильным» песнопениям вещего Бояна, выглядит просто небылицей.