Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после

— К-к-как ты смеешь? Да к-к-как ты смеешь так выражаться в нашем доме? — выдавила из себя Мария Александровна.

— К-к-к, — передразнил Эдуард и как ни в чем не бывало взялся за ложку.

— Эдуард Викторович, — примирительно и вкрадчиво забубнил Мамлеев, — давайте не будем устраивать менниповы сатуры. Мы же с вами русские люди, объединенные трагедией эмиграции, а теперь еще разделенные целым Атлантическим океаном.

— Ваша правда, — снова улыбнулся мягкой улыбкой Эдуард Лимонов, — Давайте выпьем по одной.

Мамлеев заспешил налить, на этот раз не забыв про Машеньку, которая, однако, смотрела с недоверием — то на рюмку, то на Лимонова. Видно было, как она держит в себе глубочайшую обиду, готовую расплескаться по всему столу, по мятому пиджаку глумливого гостя, а затем затопить весь дом, всю Итаку с ее поганеньким ансамблем «Пибоди бэнд», весь проклятый штат Нью-Йорк и всю проклятую Америку, в которой Бог присутствует лишь в виде девиза на хрустящей зеленоватой купюре.

— А помните, Юрий Витальевич, — ласково залепетал Эдуард Лимонов, — как мы с вами впервые встретились у Сапгира? Я тогда еще совсем мальчишка был, только перебрался в Москву, и я читал свои стихи.

— Да-да-да, — закивал Мамлеев.

— Помните? — Эдуард продекламировал напевно: — Вот я вечером гуляю взаперти, на стене моей гуляю взором. Что я делаю, прости меня, прости, что я делаю с собою за забором…

— Да-да-да, конечно, — зашептал Мамлеев, — очень хорошие стихи, настоящие, очень русские…

— И вы тогда подошли ко мне и долго-долго жали руку, — продолжал Лимонов. — И помните, что вы мне тогда сказали? Вы сказали: «Эдуард, вы своими стихами доказали, что у нас даже дети умеют летать»[311].

— Именно так, — подтвердил Мамлеев, перекатывая в голове когда-то сказанные им слова, рассматривая их с разных сторон и находя слова эти чрезвычайно удачными. — Даже дети у нас умеют летать.

Лимонов мечтательно покивал в ответ, вдохнул воздух ноздрями, выдохнул и, все так же мягко улыбаясь, сказал:

— Что вы сказать-то хотели этой высокопарной хуйней?

— Убирайся! Убирайся, подонок! — закричал рассвирипевший Мамлеев, у которого все волосы на голове устремились в сторону чужого невидимого затылка. — Вон отсюда! Вон из моего… из нашего дома!

Эдуард начал возражать, что не надо русским людям устраивать между собой какие-то там сатуры, когда мы и без того разделены целым океаном, но, говоря все это, он ничуть не останавливался в своем направлении к двери, на ходу вальяжно оправляя пиджак и иронически приподымая квадратные очки.

— Каков подонок, — сказала наконец сдавленным горлом Мария Александровна, когда дверь за Эдинькой закрылась. — Говнюк, блядь.

— Хохол, — заключил успокоившийся Мамлеев, наливая себе потеплевшую водку. — Хохлы нас всю жизнь ненавидели.

— А не еврей разве?

— Да ну, какой еврей, — фыркнул, выпив, Мамлеев.

— Имя как будто еврейское, — пожала плечами Мария Александровна.

— Подонок, конечно, страшный, прямо-таки ублюдок, — вздохнул Мамлеев. И добавил: — Зато писатель талантливый.

Так никем и не тронутая, переставала дышать в своей кастрюле вареная картошка, прикрытая теперь уже не только полотенцем, но и платочком со все так же интересным рисунком.

* * *

В 1978 году уже известный нам нью-йоркский журнал «Гнозис» попросил десять писателей-эмигрантов, среди которых был Юрий Мамлеев, ответить на вопросы «литературной анкеты». Всего вопросов было три:

I. Ваши литературные учителя?

II. Ваша эстетическая концепция?

III. Ваше отношение к собственному творчеству?[312]

Почти все респонденты ответили на эти вопросы односложно. Вот, например, ответы Генриха Худякова: «I. Я самоучка. II. Не желай себе того, чего ты желаешь другим. III. Я да ты, да мы с тобой». А вот — Анри Волохонского: «1. Не говоря о классиках, — Хлебников и Хвостенко. 2. Она противолитературная — желательно, чтобы живая интонация происходила от музыки сфер, а не от душевных неудовольствий. Претензии на истинное писательство только удваивают ложь. 3. Если речь идет о моменте исполнения, то, чем меньше я его понимаю, тем лучше». Или вот признание Николая Бокова, издателя журнала «Ковчег»: «I. Опытные. II. Правильная. III. Глубокое».

Так бы эта «литературная анкета» и осталась куцым огрызком на половину журнальной странички, если бы не Юрий Витальевич, подошедший к делу со всей обстоятельностью. Для меня как биографа его развернутые ответы на туповатые вопросы необязательной анкеты — ценнейший документ, в котором запечатлен Мамлеев именно в том виде и в то время, когда он окончательно оформился как писатель, как мыслитель и, пожалуй, как личность: