Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после

Мамлеевы возвращались в пропахшем табаком, вином и рвотой такси из Ле-Бурже, куда они ездили познакомиться с какими-то музыкантами из СССР, о которых люди знающие сказали, что они становятся всемирно известными. Не сумев пробраться через мрачную французскую охрану, Юрий Витальевич теперь высказывал отрепетированное восхищение своей супруге. От громкой музыки она, впрочем, подоглохла, воспринимая лишь какие-то невнятные обрывки его речи: «Поразительное, магическое исполнение, зачаровывающее единством мысли, образа и звука… песни вызывают из глубины души ее родное, но без этого вызова спящее… самое сокровенное, причем в драматической социальной ситуации, невиданной ранее… весенний, очищающий дождь во время апокалиптической жары…»[346]

Мария Александровна совсем заскучала от мужниных причитаний и сделала вид, что не может больше ехать в этом смердящем всеми человеческими пороками авто. Благо до дома оставалось недалеко, она приказала водителю остановиться, оскорбленно швырнула ему мятые франки (почти на треть меньше, чем договаривались, но затюканный шофер-араб замолчал после двух-трех робких попыток возразить), выползла сама и потащила за собой мужа, все что-то бормотавшего про свои апокалиптические дожди. Моросил поганенький парижский дождик, фонари сверкали на мокрой помеси асфальта и брусчатки, Мари духовно заряжалась бодлеровским сплином. «Это проклятый гений, – вдруг пояснил Юрий Витальевич, – Бодлер, Рембо… Ле жени моди… Ле жени моди…»

Так бы он и твердил свое «ле жени моди», если б вдруг совсем рядом, но как будто в то же время бесконечно далеко не заслышалось некое подобие живой русской речи, переходящей в пение. Возможно, говорили по-французски, но какие-то иные силы заставляли Мамлеевых воспринимать чужой язык как родной. И, возможно, в самом деле кто-то просто говорил по-русски, но размеренный говор был понят ими как пение. Юрий и Мария огляделись и увидели двух высоких молодых мужчин, жадно куривших сигареты и что-то активно обсуждавших. Обменявшись взглядами, Мамлеевы решили подойти.

Это были двое элегантных люберов – одетые в одинаковые черные рубашки, одинаково подстриженные на офицерский манер, от них так и веяло новой, теперь уже навсегда свободной Россией. Они что-то не очень возбужденно обсуждали – Юрий Витальевич не понял, что именно, но ему показалось, что обсуждали они то, как будут лить крутой кипяток на лицо обнаженной пионерки.

– Здравствуйте, – наконец решилась заговорить Мария Александровна. – Бонсуар.

Любера затихли и кивнули в ответ, в то же время посмотрев скорее вопросительно, чем дружелюбно. Мамлеевы представились.

– Мамлеев, Мамлеев, – защелкал пальцами любер покрупнее, будто что-то вспоминая. – Ах, да! Юрий Мамлеев, роман «Шатун». Мне Борис про вас рассказывал.

– Какой Борис? – тут же прострекотала Мария Александровна на манер какой-то хитро-любопытной птицы. Ее вопрос остался не только без ответа, но даже без внимания.

Люберов звали почти так же одинаково, как они выглядели: один был Алексей, другой представился Андреем. Тут же выяснилось, что они патриотические художники, которые прибыли в Париж со специальным заданием от министерства обороны. Мамлеевы ахнули и тут же забыли обо всех неприятностях, случившихся с ними в Ле-Бурже и по дороге обратно, на Монмартр.

Вчетвером они прошли в дом, у которого встретились с люберами. Это было огромное заброшенное здание, походившее то ли на завод, то ли на разбомбленную многоэтажку, то ли на бесхозное депо.

– Вот здесь у нас проходит выставка, – сказал Алексей. – Бессрочная, как забастовка.

Мария Александровна и Юрий Витальевич огляделись, но не поняли, куда именно им надо смотреть в этом огромном сыром и грязном зале, в котором стоял острый запах дождя, плесени и бетона – как в советском подвале. Всюду валялись кирпичи, какие-то доски, в конце зала-ангара торчала крутая деревянная лестница на второй этаж. Посреди еще был какой-то столб. Разгадав недоумение супружеской пары, Алексей повел их к этому самому столбу, который оказался вовсе не каким-то столбом, а пятиметровым бревном настоящего русского дерева – самым грубым образом обтесанного, чтобы подчеркнуть естественную красоту и величие материала. К вершине его был привязан огромный, метров трех в диаметре, металлический предмет конусообразной формы. Для пущей убедительности художник, фамилия которого, к слову, была Беляев, простер к объекту руку в жесте, характерном для статуй Аполлона. Жест этот, который при иных обстоятельствах мог бы показаться вычурным, Мамлеев нашел совершенно уместным, о чем тут же сообщил художнику Беляеву. Тот, в свою очередь, поняв, что гости его выставки так и не поняли, что они с коллегой собирались сообщить миру, был вынужден пояснить:

– Это макет боеголовки стратегического ракетного комплекса СС-22 «Сатана».

Мария Александровна исступленно и почти ужаснувшись хлопнула белыми ладонями и хотела было перекреститься, но осеклась. Юрий Витальевич внимательно смотрел мигающими глазками.