Откровения акушерки. Тайны родильного отделения

– Ну и что же ей с ними делать? – возразила я. – Женщина не может оставить их дома одних на произвол судьбы.

– У меня есть идея, – сказала Джен. – Двенадцатая палата свободна, там большая двуспальная кровать и диван-кровать. Давайте отведем детей туда и посмотрим, устроятся ли они там на ночь.

Габи все еще ворчала, что это не ее работа, когда мы проводили детей в двенадцатую палату, включили телевизор, накормили их бутербродами и фруктами, принесли игрушки из педиатрического отделения и попытались уложить спать.

– Так будет лучше, – сказала я ей, когда мы закрыли дверь, заверяя всех, что придем и заберем их, когда родится ребенок. – По крайней мере, их маме теперь не о чем волноваться. И пока малышня ведет себя спокойно, почему бы нам не присмотреть за ними? Ведь поддержка роженицы – это часть работы.

* * *

Тянулись месяцы, а решение по «делу о тенториальном разрыве» так и не было принято. Тем временем Фиона неоднократно заявляла, что не может справиться со стрессом и просто не хочет больше работать. Каким-то образом Джен удалось убедить ее остаться в больнице, но это было нелегко. Однажды утром меня вызвала к себе адвокат больничного траста. Я выпалила, что не смогла записать время на листе и как волновалась из-за своей оплошности. Я рассказала ей о накопившихся страхах и о том, что адвокат семьи фактически обвинила меня в том, что я ответственна за смерть ребенка. Больничный адвокат заверила меня, что дата и время не являлись причиной смерти, и указала, что третий телефонный звонок Гейнор в больницу поступил всего через несколько часов после первого.

– Итак, вы видите, что она была дома во время родов несколько часов, – заключила она.

Адвокат предупредила, что все фигуранты дела ожидают вызова в коронерский суд на слушание, которое должно состояться в течение двух дней в середине марта: с четырнадцатого по шестнадцатое марта, если быть точным.

– Но мы уезжаем двенадцатого, – воскликнула я. – Это же прямо посреди нашего отпуска!

Мы с Уиллом забронировали отель на неделю на острове Тенерифе, это был наш первый семейный отдых с Бетти за границей.

– Извините, Пиппа, но вам придется все отменить, – сказала она. – В данный момент высока вероятность, что вас вызовут для дачи показаний.

– Высока вероятность?

– Ну, конечно, мы не узнаем наверняка, пока не придет время. Может быть, всего за день или около того.

Я отправилась домой, чтобы сообщить Уиллу плохие новости. Он знал, что я ничего не могу поделать, но все же дал волю гневу, злясь на больницу за то, что она поставила меня в такое положение без предварительного уведомления. Уилл сказал, что понимает, как это важно для меня, но в тот момент мне казалось, что моя работа важнее, чем он, Бетти или наша жизнь. Это было всепоглощающее чувство, которое начало влиять на нашу семейную жизнь. Уилл – моя опора, человек, который успокаивал меня, когда я возвращалась домой, – наконец сломался.

Руководству нашей больницы настолько плевать на сотрудников, что меня до конца не хотели исключать из дела, к которому я вообще не имела отношения.

Мы решили переждать и надеялись, что меня отпустят в преддверии дня слушания. Но за сутки до того, как мы должны были вылететь, я все еще не получила никаких вестей, поэтому мы неохотно решили отменить отпуск. Не было никаких сомнений, что нельзя не явиться в суд. Я знала, что последствия будут серьезными – судья может выписать ордер на мой арест, и я потеряю работу. Как-то так. Наш первый семейный отпуск был испорчен. Мы даже не были застрахованы, потому что судебное слушание классифицировалось как уже существующая проблема, а не случайное событие.

В итоге за день до заседания мне объявили, что на самом деле мне не нужно будет появляться в суде. К тому времени, конечно, было уже слишком поздно, и мы упустили шанс уехать.

Через три дня после этого коронер огласил вердикт. Халатность не была доказана. Облегчение тут же сменилось гневом. Все треволнения напрасны! Разбирательство обрекло меня на ненужный стресс, и нам пришлось отменить наш первый зарубежный отпуск за много лет, и все потому, что я не записала время на одном листке бумаги. Это было безумие, полнейшее безумие. Меня должны были исключить из дела с самого начала, но из-за того факта, что больница либо не могла, либо не хотела защищать своих сотрудников, я почувствовала себя более уязвимой, чем когда-либо. Я все больше и больше убеждалась, что больничный траст заботится не о защите персонала, а только о своей репутации. Все мы, акушерки, участвовавшие в расследовании инцидента, остались без поддержки, без помощи адвокатов, представлявших больницу. Мое доверие и уверенность в руководстве пострадали еще больше за этот печальный период. Если мы не можем рассчитывать на поддержку начальства, когда на нас нападают, возможно, нам нужны собственные защитники.