Открытие Франции. Увлекательное путешествие длиной 20 000 километров по сокровенным уголкам самой интересной страны мира

В 1826 году герцог Деказ, бывший министр полиции, первый министр и посол в Великобритании, купил концессию на право добычи каменного угля возле деревушки Ла-Каз, в 2 милях к северу от Обена. Река Ло значительную часть года была непригодна для судоходства, а железной дороги в этих местах не было, но Деказ понимал, что уголь можно использовать, чтобы выплавлять железо из руды, месторождения которой тоже были в этом краю. Современная промышленность добилась успеха там, где потерпели поражение солдаты короля. За пять лет в долине вырос городок для рабочих. Он получил название Деказвиль, хотя сам Деказ мало интересовался его планированием. Лишь через несколько лет после основания Деказвиля в нем появились «бесплатные» школы (их содержали за счет налога, который вычитали из зарплаты рабочих), а через пятьдесят лет в нем появилась первая больница.

Шахтеры из Деказвиля работали в лабиринте рушившихся туннелей и горящих угольных пластов. После смены, продолжавшейся целый день, они выходили на поверхность и оказывались среди доменных печей и прокатных станов, где голоса птиц и свист ветра не были слышны из-за скрипа вагонеток, катившихся по железным рельсам, и непрерывных ударов паровых молотов. Шахтеры и литейщики получали зарплату чеками компании – жетонами, на которых было отпечатано изображение заводской трубы, наполовину загородившей холмистый пейзаж. Поскольку возделывать землю было некому, издалека привозили несвежую еду и продавали по раздутой цене. Обен начал расти вдоль проходившей по долине черной дороги и сливаться с соседним селением Крансак (Cransac). К середине XIX века в нем были ломбарды и крикливо украшенные «кафе», точнее, кабачки, где продавали водку из свеклы и абсент изможденным шахтерам с чернотой вокруг глаз и женщинам, которые одевались лучше, а вели себя хуже, чем их матери-крестьянки.

В 1865 году компания разорилась, и жители Деказвиля познакомились с современным бедствием – безработицей. В 1868 году семья Шнейдер, владевшая чугунолитейными заводами в Лё-Крёзо, основала новую компанию. 3 тысячи ее рабочих, очевидно, смогли «найти в Деказвиле все, что может быть им необходимо в материальном, моральном и религиозном отношении». Эта фраза хорошо позволяет представить себе нищету населения, обеспеченного всем, что собрание акционеров посчитало «необходимым». В 1869 году в Обене произошла забастовка, она показала, что фабрики выковывали и новую породу рабочих. Войска стреляли в забастовщиков и убили четырнадцать человек, в том числе одного ребенка.

Новая эпоха промышленного рабства и пролетарской солидарности оставила после себя памятники, которые хорошо видны глазу, – огромный кратер угольного карьера «Открытие» в Деказвиле (работы в карьере были прекращены в 1965 году), кучи шлака в Па-де-Кале и заброшенные каменноугольные шахты во Фландрии и Лотарингии. Некоторые из этих чудовищных созданий индустрии были сохранены экологическими музеями; вероятно, заслуженный отдых этих созданий будет гораздо дольше, чем их рабочая жизнь. Но следы других великих промышленных преобразований, происходивших во Франции, сейчас почти неотличимы от окружающего ландшафта.

Шелковичные деревья, которые украшают сельскую местность по всему Провансу, в Севеннах и на Корсике, являются живописным воспоминанием о «золотой лихорадке» в сельском хозяйстве. В середине XIX века благодаря более совершенной системе сообщения и доступному кредиту крестьяне получили возможность выращивать одну культуру – на продажу, а не несколько различных растений для еды и удобрения почвы. Каждую весну они обрывали блестящие зеленые листья своих шелковиц и использовали как корм для шелковичных червей; второе, более грубое поколение листьев скармливали козам. Разумеется, результат выглядел уродливо – много акров лишенных листвы деревьев, похожих на торчащие из земли взлохмаченные щетки. Сейчас на зеленых берегах Роны о прошлом напоминают только большие осыпающиеся террасы на склонах холмов и постройки почти без окон, где когда-то шелковичные черви в искусственном тепле жевали листья с шуршанием, похожим на шум сильного дождя. Они свидетельствуют о том, что в краю промышленного растениеводства жизнь была такой же трудной и непредсказуемой, как на металлургических заводах и в угольных шахтах.