Отпусти своего демона

Черные буквы на белом фоне гласили:

«Вчера ночью в центре Москвы автомобиль на большой скорости насмерть сбил пешехода и скрылся в неизвестном направлении. Камерам дорожного наблюдения удалось зафиксировать номера машины, ведется розыск. В результате полученных травм жертва скончалась на месте. По данным столичного управления ГИБДД, ею оказалась Елизавета Гончарова, вдова известного столичного предпринимателя Андрея Гончарова, ранее застреленного двумя нападавшими во дворе собственного дома. По факту ДТП со смертельным исходом возбуждено уголовное дело».

– Могу я предложить вам напитки? – осторожно поинтересовалась стюардесса, боясь разбудить ребенка.

Макс отказался, однако Настя мгновенно вскинула голову:

– Я хочу пить!

– Апельсиновый, яблочный, томатный сок, кока-кола, минеральная вода? – разулыбалась стюардесса.

– Апельсиновый! – Настя заняла сидячее положение, опустила столик и решительно добавила: – И колу!

Максим смотрел на ее растрепанные светлые волосы, на тоненькие пальчики, жадно сжимавшие бумажный стакан, и думал о том, что Лиза не умерла. Она осталась жить в этом крохотном ребенке, являвшемся ее продолжением.

В тот же самый вечер он понял, что должен удочерить Настю. Факт гибели Лизы находился за пределами того, с чем Макс мог справиться, и подсознание подкинуло спасительную идею. Мысль о том, что он вырастит Лизиного ребенка, заместила невероятную, невозможную мысль о ее смерти.

Ночью он представлял, как будет возить Настю в школу, покупать ей игрушки, водить в зоопарк. Как будет гонять ее ухажеров, волноваться за оценки в институте, выдавать ее замуж… Он никогда всерьез не думал о том, чтобы родить ребенка. Но Настя… Настя была не просто ребенком. Она была частью его прошлого, крупицей безвозвратно минувшей жизни. В ней текла кровь женщины, которую он любил и будет любить вечно. Для него Лиза навсегда останется живой. И пусть он никогда не сможет к ней прикоснуться. Это мелочи. Он умеет терпеть. Лизка научила его. Рано или поздно они встретятся. Не в этой жизни, так в следующей. Какая, к черту, разница?

На следующее утро он усадил Надьку на диван и долго расхаживал по комнате из угла в угол, прежде чем решился заговорить. Макс бы не смог сейчас воспроизвести по памяти свой тогдашний монолог. Он пребывал в измененном состоянии сознания, слова лились нескончаемым, торопливым потоком, – а он все не мог закончить. В конце концов у него поднялась температура, пот струился градом, – и Надька занервничала, вызвала «Скорую». Медики не сказали ничего внятного, дали жаропонижающее и успокоительное, велели уложить в постель и следить за его состоянием.

Макс провалялся в кровати двое суток, бледный и обессиленный, – страстный монолог отнял всю его энергию. Надька изображала стойкость, но к ночи второго дня не выдержала и разревелась. Макс поднялся, обнял ее и крепко прижал к себе. Какое-то время она содрогалась от рыданий, а потом по-детски шмыгнула носом и подняла заплаканное лицо:

– Если ты так этого хочешь, я согласна. Давай удочерим девочку.

Самолет плавно коснулся земли и покатился по взлетно-посадочной полосе маленького аэропорта. В приморских городках аэропорты кажутся игрушечными. По сравнению с гигантами мегаполисов они выглядят детскими площадками для изучения правил дорожного движения, эдакими трогательными миниатюрами, где все понарошку.

Настя прилипла к окну и во все глаза смотрела на разноцветные огоньки. Макс достал сумку с верхней полки, проверил отделения в кресле – ничего не забыл? Когда их пригласили к выходу, легонько подтолкнул девочку к проходу между рядами:

– Ну что, принцесса, вперед и с песней!

Спускаясь по трапу, Максим полной грудью втянул теплый, пахнущий морем воздух. Приятный ветерок ласково обдувал лицо, южное небо дрожало над головой черной звездной зыбью. Настя крепко вцепилась в его ладонь и не отлипала ни на шаг, будто боялась потерять новообретенного отца. Максима захлестнуло упоительное и вместе с тем болезненное ощущение счастья. На очень короткий миг ему померещилось, что все плохое, что случалось с ним прежде, – всего лишь вымысел, игра воображения. На самом деле существует только этот конкретный момент. А все остальное не важно.

Перронный автобус захлопнул широкие стеклянные двери, издал характерный крякающий звук и резво поехал к зданию аэровокзала.