Отряд особого назначения. Диверсанты морской пехоты

— Мало было немецких, так еще наши с Рыбачьего не поскупились, выкинули всю норму, какую им отпустило командование. — Никандров вспоминал, как пришлось уходить с Могильного под разрывами своих снарядов.

— Если бы тот запас при хорошей корректировке бросить на Могильный, нам бы осталось только подмести там да собрать трофеи. — Леонов теперь по-другому глядел на замысел операции.

— А без такого обстрела соваться на мыс безнадежно, на узком перешейке они покосили бы всех. Никто бы вперед не прорвался, да и назад не вышел. — Никандров еще с первой военной осени помнил, сколь удобен для обороны самый мысок Могильного.

— Хорошо бы поставить там гранитный столб с именами погибших, чтобы высился как маяк для судов и кораблей, — мечтал Барышев.

— Может, и придет такое время — поставят.

— Нам самим надо заняться.

— Стары мы стали сами строить. Поклонимся нынешним морякам, их попросим.

Перед глазами, как наяву, встала картина, которая заполняла тогда каждый отрядный день.

Отряд поредел почти наполовину, не все раненые смогли вновь встать в строй. Поредевшая шеренга требовала пополнения. Добровольцев было много, да не каждого можно было взять. Из большой пачки рапортов моряков, что лежала в строевом управлении флота, отобрали десятка два-три, решили приглядеться к каждому попристальнее.

А оценивать и принимать решение оказалось некому. Раненый командир отряда лежал в госпитале, потом вышел, как-то посерел, сник, покатые плечи еще более опустились, сутулость еще заметнее согнула его спину, он часто придерживал раненый живот руками, перестал улыбаться, не отзывался на задорную шутку. С людьми виделся редко, сидел в своей комнатке либо уходил в отдел, но чаще всего проводил время на подплаве. Там, в офицерском кругу, искал забвения от отрядных забот. Командир не командовал.

Оба взвода тоже были без командиров: один погиб, второй лежал в госпитале с простреленными ногами. Должности комиссаров в армии и на флоте упразднили. Старший политрук Дубровский уехал учиться в академию. Начальник отдела Визгин ходил на службу с посошком после летнего ранения. Давно уже покинули север Добротин и Инзарцев.

В отряде на какое-то время не оказалось ни одного офицера, только младшие командиры.

Командование пошло на довольно необычное решение: Виктору Леонову присвоили звание младшего лейтенанта и назначили замполитом командира отряда. На неподготовленные плечи Леонова легли нелегкие заботы: и набрать новичков, и научить их, и представлять отряд у командования, в штабах, в политуправлении, и снабжать моряков, и слить воедино, в единую боевую команду и старослужащих и новичков.

Виктор попросил умудренных жизнью ветеранов Чекмачева, Тарашнина, Чемоданова сплотить отряд. За год войны они делали и кровью завоевали моральное право и поучать, и спрашивать строго, взыскательно.

Занятия по боевому опыту в кубриках, тренировочные походы, стрельбы из своего и трофейного оружия, изучение минно-подрывных устройств, лыжное снаряжение легли на Радышевцева, Баринова, Мотовилина, Никандрова. Они хорошо знали, что моряка оставлять без дела нельзя ни на час, расписывали каждый день для службы и сами водили людей на занятия.

Отряд еще не был готов к боевым походам, но он жил полноценной жизнью воинской единицы.

Летом бомба отбила то крыло дома, где размещался разведотдел, разобрать завалы не успели, еще торчали груды кирпича, известки, бревен и досок. Отрядная половина зияла пустыми глазницами окон. Зашили их наглухо досками, застекленными оставили только форточки. Отладили отопление, поправили печи, залатали штукатурку на стенах и потолках, наскребли немного краски и кое-где подкрасили. К зиме поселились в своем гнезде.

В отряд приходили новые добровольцы. Коммунистов и комсомольцев стало больше, чем до Могильного.

Не всех раненых комиссовали, кое-кто вернулся в отряд. Он снова оживал, набирал силы.

Вот в этой непростой обстановке и вступил в свою должность заместителя командира по политчасти Леонов.

В те первые недели в увольнения в город, на спектакли и концерты в Дом флота он еще ходил во фланелевке с матросским воротничком и с нашивками старшины 1-й статьи на рукавах. Но на груди его красовались орден Красного Знамени и медаль «За отвагу». По меркам военного времени это было немало, редко кто из моряков имел такую награду. Выглядел он колоритно, держался степенно. Поскольку не танцевал, то обычно стоял, прижавшись спиной к стене, а возле него товарищи, друзья из отряда и с подплава. Ни о каком озорстве, потешных затеях никто и не помышлял.

Ему было двадцать шесть лет от роду, юношеская легкомысленность уже давно осталась позади. От многих сослуживцев его отличало и то, что характер и привычки складывались в большом городе. Родился и рос он в Зарайске, районном городке на юго-восточном краю Московской области, примыкающем к землям рязанским.

После окончания семилетки уехал в Москву, на заводе «Калибр» выучился на слесаря-лекальщика. Профессия престижная, спрос на нее был большой.