Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

И тем не менее старший Перовский в глазах Толстого был человеком, что называется, с головой погруженным в службу, преданным ей всеми клеточками души и тела. Это-то и создавало своеобразную дистанцию между племянником и дядей, мешало Алёше быть с ним предельно открытым.

Кабинет министра уделов был огромен и помпезен — белая гладь стен, тяжёлая лепка карнизов, высокие дубовые рамы окон с зеркальными стёклами. И в кресле, обитом красной, почти алой, кожей, с высокой спинкой, под портретом царя в массивной, сияющей золотом раме, — он, министр: густые чёрные, слегка завитые волосы, красивые, с поволокой глаза, гордо посаженная голова уже немолодого вельможи, тем не менее умевшего казаться моложавым.

Всё это — и кабинет, и его владелец — всякий раз напоминало Алексею музей, когда он сюда приходил.

Да нет, не всё описание обители и её хозяина нами сделано! Как же можно не упомянуть бесчисленные чучела животных и птиц, редкие минералы, среди которых на видном месте — перовскит, минерал из класса окислов, специально названный рудознатцами в его, министра и мецената, честь.

Одиннадцать лет до получения нынешнего поста Перовский пробыл в должности министра внутренних дел — проще говоря, управлял обширнейшей державой, держа её в повиновении через свою администрацию на местах, через собственную полицию, через многочисленный штат собирателей налогов и всевозможных пошлин, сам почти никогда и не выезжавший вглубь державы. Но зато в его коллекциях оказывались наглядно и полно представленными почти каждая обширная российская губерния, многие уезды и даже волости.

Дядя-министр всегда по-родственному встречал Алексея, для чего вставал с роскошного кресла — тоже, вероятно, своеобразного экспоната, присланного из какого-либо края империи, — и легко делал несколько шагов навстречу, протягивая руку и полуобнимая племянника за плечи.

Однако Толстой не мог не отмечать про себя всякий раз, что дядя смотрел на него глазами разочарованного педагога или, точнее говоря, умного покровителя дурно складывающейся карьеры.

Сам он за свои шестьдесят четыре года достиг всего, на что был способен и о чём мог мечтать, — стал генералом от инфантерии, пожалован генерал-адъютантом и возведён в графское, Российской империи, достоинство. И стой высоты, на которой теперь стоял сам, он мог видеть не только теперешнее положение племянника, но главным образом те недостигнутые им самим высоты, которые Алексей, по рассуждению высокообразованного и тонкого Льва Алексеевича, мог взять без всякого труда.

Ему, незаконнорождённому сыну графа Разумовского, безусловно, способствовал случай — эфемерный, хрупкий счастливый момент в жизни, которого могло и не быть. В основном же карьеру, как и брату Василию, пришлось подкреплять личными достоинствами и трудом. Судьба же племянника с самого начала — везение ни с чем не сравнимое, похожее скорее на предопределённость, чем на случайность. И никаких усилий не надо предпринимать, чтобы продвигаться всё вверх и вверх. Это как в стремительном потоке, где одно лишь требуется — не делать лишних, ненужных движений, а положиться на бег воды. Однако поди же: счастье, само идущее в руки, племянником отвергается. Из-за каприза, из-за забалованности, из-за не изжитого всё ещё юношеского максимализма.

Понял, зачем пожаловал, и потому, усадив супротив себя, начал без предисловий:

   — Опять «не хочу», как давеча упрашивал вычеркнуть себя из списка военных? «Делопроизводитель»! Или должность мала? Или, скорее, для твоего уха звучит как «лакей»? «Министр», конечно, солиднее. Но ведь тучная нива начинается с колоса, а он — с зерна!

   — Да я не о высокости или малости веду речь, — пожал плечами Толстой. — Какие раскольники? С чем всё это едят, мне неведомо, и никогда в сих премудростях я не разберусь. Служба как таковая, дядюшка, — поприще не по мне!

   — А что ты знаешь о службе, Алёша? — неожиданно переменил тон Лев Алексеевич. — Крючкотворство, чиновничество, взяточничество, так? Каждый — ну, может, девять из десяти — прогнившая насквозь душонка, которую вздёрнуть на первом суку, и вся недолга? А ведь служба — и те, кто этим лихоимцам противостоит, кто поставлен на то, чтобы их как раз и вздёргивать на паршивой осине — во всяком случае, чтобы казнокрадства и прочих чиновных преступлений становилось всё меньше и меньше.

Лев Алексеевич встал и подошёл к книжному шкафу, из которого вынул фолиант в кожаном переплёте с закладкой.