Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

...Положение в обществе, его связи открывали ему широкий путь

ко всему тому, что так ценится большинством людей; но он

остался верен своему призванию — поэзии, литературе; он не мог

быть ничем иным, как именно тем, чем создала его природа; он

имел все качества, свойства, весь пошиб литератора в лучшем

значении слова... Он оставил в наследство своим соотечественникам

прекрасные образцы драм, романов, лирических стихотворений,

которые — в течение долгих лет — стыдно будет не знать всякому

образованному русскому; он был создателем баллады, легенды;

на этом поприще он не имеет соперников... Наконец — и как бы

в подтверждение сказанного выше о многосторонности его дарования,

кто же не знает, что в его строго идеальной и стройной натуре

била свежим ключом струя неподдельного юмора — и что

граф А. К. Толстой, автор «Смерти Иоанна Грозного» и «Князя Серебряного»,

был в то же время одним из творцов бессмертного «Козьмы Пруткова»?

И. С. Тургенев

Гр. А. К. Толстой есть один из самых замечательных русских людей

и писателей, ещё и доселе недостаточно оценённый, недостаточно

понятый и уже забываемый. А ведь меж тем ценить, понимать и

помнить подобных ему надо в наши дни особенно. Ведь

существование нации определяется всё-таки не материальным

(так что восхищаться, например, тем, что Россия «будет «мужицкой»,

по меньшей мере странно). Россия и русское слово (как проявление

её души, её нравственного строя) есть нечто нераздельное.

И. А. Бунин

1

мператор Николай Павлович знал, что сотни людей неотрывно следят за выражением его лица и готовы тут же, согласно еле заметному движению брови, губ или просто лёгкому повороту шеи и головы, все как один — от чопорного, разодетого и раздушенного партера до голодной и всегда возбуждённой студенческой галёрки — в едином порыве взорваться овацией или, начав со зловещего шиканья, перейти на дружный топот ног, выражая полное единение с его настроением и волей.

Однако царь медленно обвёл зал непроницаемым взглядом, картинно откинул фалды мундира и спокойно опустился в кресло рядом с женой, императрицей Александрой Фёдоровной.

И тотчас в установившейся тишине возникли сначала слабые, затем всё нарастающие звуки оркестра — и тяжело колышущийся занавес открыл сцену. Спектакль начался.

На сцене справа от зрителей показался дом с крыльцом, а посреди сада — обвитая плющом беседка с цветником и фонтаном, возле которых прогуливались относительно молодые люди мужского пола. С первых же реплик обнаружилось, что это женихи, претендующие получить руку Лизаветы Платоновны. Но, как во всяком водевиле, на пути соперников неожиданно возникло препятствие. Капризная и самолюбивая старуха Аграфена Панкратьевна Чупурлина, воспитательница Лизы, охладила пыл собравшихся:

— Тише, мой батюшка, тише! Вишь, какой вострый, как приступает!.. Моя Лизанька не какая-нибудь такая, чтоб я её вот так взяла и отдала первому встречному! Я своей Лизанькой дорожу! Она мне лучше дочери... Я не отдам её какому-нибудь фанфарону! Небось ты, батюшка, всё на балах разные антраша выкидывал да какие-нибудь труфели жевал под сахаром; а теперь спустил денежки да и востришь зубы на Лизанькино приданое? Нет, батюшка, тпрру!! Пусть-ка прежде каждый из вас скажет: какие у него есть средства, чтобы составить её счастье? А без этого не видать вам Лизаньки, как своей поясницы.

Произнося эти слова, Чупурлина глаз не сводила с моськи, сидевшей у неё на руках, и всё время её нежно поглаживала. Впечатление такое, будто её воспитанница не Лизанька, а болонка и не девушку, а собачонку сватает она за женихов.