П. А. Столыпин

Принципиальное значение имело признание Столыпиным провала политики реформ – как осуществления системной программы преобразований. Характерен и «программный» взгляд на роль правительства, которое должно обладать определенной политической самостоятельностью и проводить осмысленную и единую политику. Столыпин констатировал, по сути, что Совет министров не обладает должным статусом и влиянием в реалиях сложившегося режима «третьеиюньской монархии». Выступление премьера, мало напоминавшее былые эффектные речи, производило впечатление своей искренностью с нотами отчаяния. И несомненно, высказывания Столыпина отражали и психологически тяжелое состояние, в котором он пребывал в это время.

По свидетельствам политиков и чиновников, соприкасавшихся со Столыпиным в последний год, он находился в очень подавленном настроении, предчувствуя закат государственной карьеры и даже физическую обреченность. Премьер ощущал политическую изоляцию и в широких общественных кругах, и, что было особенно драматично для Столыпина-реформатора, в ближайшем окружении Николая II. По словам октябриста С. И. Шидловского, после мартовского кризиса 1911 года наблюдалось его «отчуждение от всех трех источников государственной власти в стране»: «Ни с государем, ни с Государственным советом, ни с Государственной думой он по-прежнему работать уже не мог, и весь этот эпизод надлежит считать концом его государственной деятельности. Он продолжал оставаться главой правительства, исполнять свои обязанности, но политически он являлся уже поконченным человеком, долженствующим в ближайшем будущем сойти со сцены. И с этой точки зрения особенно бессмысленным является убийство Столыпина… собственноручно совершившего над собой политическую казнь»¹⁰⁹

. А. И. Гучков, незадолго до гибели встречавшийся со Столыпиным, был поражен его психологическим состоянием. «Я нашел его очень сумрачным, – вспоминал Гучков. – У меня получилось впечатление, что он все более и более убеждается в своем бессилии. Какие-то другие силы берут верх. С горечью говорил он о том, как в эпизоде борьбы Илиодора с саратовским губернатором Илиодор одержал верх и как престиж власти в губернии потерпел урон. Такие ноты были очень большой редкостью в беседах П<етра> А<ркадьевича>. Чувствовалась такая безнадежность в его тоне, что, видимо, он уже решил, что уйдет от власти»¹¹⁰

.

Столыпин, похоже, чувствовал, что мартовская победа оказывается «пирровой», а его присутствие на вершине власти все более «обременительно» для царя и камарильи. Эти мысли могло усиливать и согласие на беспрецедентно длительный отпуск, полученное от Николая II. Предполагалось, что Петр Аркадьевич проведет почти все лето на отдыхе в Колноберже, а дела по Совету министров передаст В. Н. Коковцову. Сообщив об этом в конце мая Коковцову, Столыпин просил заранее не рассказывать об этих планах министрам, чтобы не давать дополнительно поводов для слухов. Хотя в печати и так постоянно обсуждалась его скорая отставка. Премьер подвергался практически открытой травле.

Судя по записи разговора с царем 5 марта (тогда речь шла об отставке премьера), Петр Аркадьевич хорошо представлял, чем он теперь не устраивает Николая II и крайне правых деятелей («реакционеры, темные, льстивые и лживые»). Говоря о несогласии с установкой оппонентов: мол, «не надо законодательствовать, а надо только управлять», – Столыпин утверждал, что «они ведут к погибели». Кроме того, премьер отмечал: «…я почувствовал, что государь верит тому, что я его заслоняю, как бы становлюсь между ним и страной. Убедившись в этом, я решительно [заявил] об уходе, т. к. понял, что нет больше, нет опоры»¹¹¹. И премьер не ошибся в своем наблюдении. Сразу после кончины Столыпина, перед отъездом из Киева, Николай II, предложив Коковцову должность главы правительства, высказал и очень характерное пожелание: «У меня к вам еще одна просьба: пожалуйста, не следуйте примеру Петра Аркадьевича, который как-то старался все меня заслонять, все он и он, а меня из-за него не видно было». Впечатляющим и не лишенным зловещего подтекста было месяц спустя и напутствие императрицы Александры Федоровны. Коковцову она прямо посоветовала не придавать чрезмерного значения деятельности и личности Столыпина: «Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое значение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять… Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место, и что это – для блага России»¹¹².