Падшие в небеса. 1937 год

Зэк даже вздрогнул от неожиданности. Увидеть в этот момент счастливую улыбку — почти свободного человека! Почти! Нет! Этого, он, не ожидал!

— Ну, что встал? Бери тачку и кати сюда! — рявкнул офицер, который тоже внимательно наблюдал за Павлом. Клюфт, тяжело вздохнул, и незаметно подмигнув, сердобольному зэку, схватился руками за полированные ручки тачки. Ладони слегка обожгло холодное дерево. Павел набрал воздух в легкие и потянул руки вверх. Тачка поддалась. С трудом, но все же Клюфт ее оторвал от земли и напрягшись — толкнул вперед. Колеса заскрипели и поехали по бугристой брусчатке. Шаг, еще один. Метр, два. Три… «Я везу. Везу на этой тачке свою душу в преисподнюю!» — какая-то, совсем нелепая мысль, мелькнула в голове у Павла. И тут — полированные и холодные деревяшки выскользнули из рук у Павла! Тачка накренилась и заскрипев повалилась на бок. Куски не то угля, не то камней — высыпались на плац. Клюфт, тоже, потеряв равновесие, упал рядом с кузовом тачки. Офицер подскочил к лежащему на холодных булыжниках Павлу и толкнув его в бок сапогом, противно пропищал:

— Ну, неуклюжая морда! Что завалился? Кто после тебя поднимать камни-то будет? Он, что ли? А ну, встать!

Клюфт покосился на зэка, что стоял в нескольких метрах сзади. Испуганный мужик нервно похлопывал себя по ватным штанам ладонями рук — словно считая себя виноватым в падении тачки. Павел, медленно поднялся и не смотря, в глаза нквдшнику, зло буркнул:

— Прошу прошения. Что-то ноги подкосились…

— Ноги подкосились у него! А как, работать то, будешь? А? Тачку — три метра не прокатил. А тут ровное поле, а там, в карьере! Там, вверх, катить надо!

— Ну, что там у тебя Остапенко? А? — раздался голос сбоку. Офицер отмахнулся:

— Да, вот, хрен его знает, куда его приписывать?! Вроде тачку поднял, а везти не может!

— Так на бревне его попробуй! Мне люди хоть нужны, но дармоедов — не надо! На хрен мне доходяги эти сдались?! На бревно его! Пусть, там решают! Доходягу этого брать или нет! Мне в бригаду этот не нужен! Этот голос звучал, как из другого измерения. Этого — «вершителя судеб», Павел не видел. Он, не мог видеть, физиономии, этого «существа», решающего — как дальше зэку существовать! «Страшный суд! Хм, забавно… интересно,… а может страшный суд — он, вот такой и есть? Может, вот так, и, решают, кто куда — в рай или ад? Ха! Ха! Нет, определенно, я начинаю сходить с ума!» — мелькнула мысль. Павел тяжело вздохнул и покосился на офицера. Он толкнул его в сторону другой кучки народа, где стояли еще два солдата, какой-то арестант, и офицер, с человеком в гражданской одежде. Судя по движениям и словам — этот «гражданский» тип тут «правил бал». Он нервно постукивал зэка по плечам и спине, рассматривал его словно коневод — дряхлую лошадь! Словно работорговец — хворого пленника! Словно покупатель — плохой товар, и ворчал на офицера:

— Кого, вы, пригнали?! А?! Кого? Одних доходяг?! Ну, как, тут, с ними — план давать? А?! Они все запасы только сожрут и никакой выработки! В лазарете, вон, уже все койки забиты! В ночь, по пять жмуров отбиваем! С кем работать?? А! И вы еще тут пригнали? Ну, как, как он бревно поднимет?! — человек в гражданском пренебрежительно схватил зэка за руку и подняв его кисть резко опустил.

Рука ударилась о тело и повисла, как плеть — словно неживая. Зэк стоял, ожидая своего приговора.

— Товарищ Сухарев, вот этого попробуйте! — крикнул офицер, что стоял рядом с Павлом. Военный подтолкнул Клюфта к типу в темно-коричневом, овчинном, полушубке и белых бурках на ногах. На голове этого человека красовалась пушистая лисья шапка. Рыжий мех, с белыми опалинами, смотрелся — как новогодняя маска на голове у школьника. Маленькие, черные глазки, красные от мороза — округлые щеки и нос картошкой. Толстые пухлые губы и складки на шее. Павел успел рассмотреть человека, которого назвали по фамилии — Сухарев. Он медленно подошел к Клюфту и оглядев его — с ног до головы, спросил:

— Сколько лет?

— Двадцать один…

— Срок…

— Пять лет, без права переписки… Сухарев вздохнул и похлопав Павла по плечу, довольно кивнул головой:

— Этот вроде пойдет. Молодой, работоспособный. Вроде не калека. Ну, что там?

— Он, с тачкой завалился… набок,… - пояснил офицер, который привел Павла.

— Ты, что ж падаешь? А? Сынок? Что упал то? — добродушно спросил Сухарев и заглянул в глаза Клюфту. Павел опустил голову и зло буркнул:

— Ноги подкосились. От голода…

— Ноги говоришь! — тяжело выдохнул Сухарев. — Ноги нужны нам крепкие. И руки. Нам — бревноносы нужны! Бревна носить надо! Для страны! Для нашей рабоче-крестьянской страны! Понимаешь! Стране лес нужен! Древесина нужна! А таскать ее некому! Все вон, хилые какие-то! И ты вот, ноги у тебя, видите ли — подкашиваются! Так, слушай меня! Поднимая бревно вот с этим человеком! Вместе по команде! — Сухарев кивнул на второго зэка. Арестант покосился на Павла. Их взгляды встретились. Ненависть и презрение. Боль и отчаянье. Клюфт понял — этот человек никогда не поднимет бревно. Что бы, ему, не сделали. Он просто не хочет это делать…