Падшие в небеса. 1937 год

— Дело вот в чем Паша. Нужно написать большую статью, посвященную первой годовщине конституции и главное статью о речи товарища Сталина про выборы в Верховный совет! У Клюфта перехватило дыхание. Такое предложение, или приказ, означал — писать придется под пристальным вниманием не только главного редактора, но и секретарей крайкома и горкома партии! Такое, ответственное поручение, обычно давали уже проверенным и самым достойным в редакции людям. В «Красноярском рабочем» это была — Ольга Петровна Самойлова. Настоящий журналист, закончившая факультет филологии Московского университета. Она, как никто другой в редакции, мощно и четко, писала пафосные и статьи и подбирала такие нужные и емкие слова к речам великого вождя. Но сегодня…. Павел недоверчиво посмотрел на Смирнова. Было видно, тот сильно волнуется. Он водрузил очки на нос-картошку и постоянно шмыгал им. Раскрасневшийся лоб и отдышка. Петр Ильич неестественно тяжело дышал.

— Что-то я не пойму, Петр Ильич, Ольга Петровна обычно брала такую работу даже на дом. У нее ведь есть дома печатная машинка. У нее есть разрешение на нее. Она писала даже больной. Она никому никогда не уступал эту работу. Она писала такие статьи в самом плохом состоянии? Не ужели она так тяжело больна? Смирнов развел руками. Достал из френча платок и протер лоб. Отведя глаза, тихо пробормотал:

— Да Паша. Она больна. Она сильно больна. И я боюсь — писать придется тебе. Придется. Мы, верее я все обдумал. Другой кандидатуры нет.

— Спасибо конечно за доверие Петр Ильич. Но я все же хотел бы сначала переговорить с Ольгой Петровной. Это будет как-то непорядочно с моей стороны. Я должен с ней поговорить. Я схожу к ней домой проведаю. Как она себя чувствует! Может ей легче. Может она сможет написать? Что там подойти к столу и сесть за машинку! Нет, Петр Ильич. Я сначала схожу к ней. Смирнов, вдруг стал, мрачный как туча, он грозно прорычал:

— Никуда ты не пойдешь! Клюфт не понял — толи главный редактор его разыгрывает, репетируя какую-то реплику — из новогодней пьесы про серого волка и зайца, то ли он, просто шутит — разогревая голосовые связки. Клюфт, улыбнулся и встав, весело сказал:

— Вы знаете, Петр Ильич, я ей отнесу варенье! У меня есть в заначке маленькая баночка малинового варенья! И ей будет приятно и от редакции, так сказать пожелаю выздоровления. Но Смирнов налился кровью. Он смотрел на Павла пронзающим, полным ненавистью взглядом:

— Нет, никакого варенья! Никуда ты не пойдешь! Павел в растерянности замер. Он не знал, как себя вести. Еще минуту назад Смирнов был совершенно другим — добрым и простодушным человеком и вот перед ним, сидел настоящий монстр во френче оливкового цвета:

— Сядьте товарищ Клюфт! Вы пойдете сейчас и начнете писать статью, о которой я вам сказал! Никаких походов к Самойловой! Чтобы я даже не слышал об этом!

— Но почему? Почему? Неужели, редакции все равно! Заболел человек и не просто человек — настоящий ведущий журналист?! Почему бы, не сходить к ней домой? Смирнов опустил глаза в стол. Он тяжело дышал:

— Ее, нет дома. И нечего, к ней ходить!

— Как, нет? Вы же сказали, она заболела? Она, что, в больнице? Ее положили в больницу? Тем более, нужно проведать! Да и мне посоветоваться нужно. Я схожу в больницу!

— Да ты слышал меня! Ты не куда не пойдешь! Ты пойдешь в свой кабинет и сядешь писать статью! Она должна быть готова уже завтра! Понял ты меня, Клюфт, или нет?! — заорал Смирнов. Павел непроизвольно присел на стул. Он смотрел на главного редактора и не понимал, почему тот стал таким грубым. Петр Ильич вновь достал платок и вытер лоб. Затем, поднявшись — подошел к окну. На подоконнике стоял графин с водой. Налив себе полный стакан, выпил одним залпом. Тяжелая отдышка сотрясала грузное тело. Маленький и толстый, Смирнов, казался сказочным персонажем — хомячком или медвежонком. Павел посмотрел на его ноги. «Главный» был обут в белые валенки.

Клюфт сидел и ждал. Он боялся произнести даже слово — что бы не вызвать гнев у этого человека, одетого, как отставной полковник. Смирнов долго смотрел в окно. И хотя, за ним, не было ничего видно — мороз разрисовал стекло замысловатыми узорами — Петр Ильич вглядывался в эту белую абстракцию. Затем вернулся на свое место. Сел в кресло и закурил папиросу. Зажженную спичку, он долго не тушил, наблюдая, как тлеет, огонек. Наконец маленькая палочка обуглилась и согнулась. Смирнов положил ее в пепельницу и тихо сказал:

— Ее арестовали Паша… Клюфт, не понял, о ком он говорит. Арест. Кого арестовали? Но через секунду, мозг Павла переварил информацию. «Арестовали — Самойлову! Господи! Нет! Арестовали Самойлову! За что?» — лихорадочно бились мысли в голове, словно закипевшая вода в кастрюле.