Пагубная любовь

— И пускай себе слышит.

— Ворчите, ворчите, дядюшка Франсиско, я не обижаюсь, — сказала Мария Мойзес с улыбкой. — Ну, умру я в бедности — что тут такого? Кончу тем, с чего начала. Рождался ли кто-нибудь в большей бедности, чем я? Не раскаивайтесь, что по вашей милости я стала хозяйкой этой фермы. Если я утрачу ее, дядюшка Франсиско, то потому, что пришлось мне поделиться добром со множеством неимущих; но мне все равно достанется самая лучшая доля, ведь давать куда приятнее, чем получать.

— Само собой, само собой, — иронически согласился Брагадас в своем холодном старческом эгоизме. — Вам, конечно, виднее, как поступить, сеньора. А я одно скажу — коли пойдет слух, что сеньора принимает подкидышей, они весь дом заполонят, словно язва египетская. Здесь у нас ведь края такие — в дом к вам больше детей набьется, чем в школу к учителю Фаррипасу в Санто-Алейшо. Здесь у нас сущий рай для всяких потаскушек... Перевелись отцы, что умели воспитывать дочерей лаской да таской...

Жоакина пошла прочь, едва сдерживая слезы, и Мария Мойзес своим уходом положила конец обличительной речи сурового отца, клеймившего испорченность нравов.

* * *

Летом 1835 года каноник Ботельо в последний раз гостил на ферме Санта-Эулалия.

— Я приехал проститься, — сказал он Марии Мойзес, — проститься с тобой и с этими деревьями, которые помню саженцами. Этот вяз, на коре которого еще видны буквы, я посадил своими руками двадцать три года назад. Его прозвали деревом каноника. Когда меня не будет, Мария, садись иногда на эту скамью из коры пробкового дуба и вспоминай своего старого друга. А чтобы ты могла еще на несколько лет сохранить свою ферму и владеть деревом каноника, знай, что я завещал поделить скудное мое достояние меж больницей для бедняков в Браге и тобою. Ты получишь четыре тысячи крузадо. Используй их на добрые дела, но не жертвуй крохами, которые прокормят тебя в старости. Милостыня — добро, но расточительство — зло, даже если оно прикрывается именем милосердия. Когда я буду спать вечным сном, приходи, Мария, время от времени посидеть на этой скамье и воскресить в памяти мой голос и слова.

* * *

Каноник Жоан Коррейа Ботельо скончался в 1836 году. И все же год этот ознаменовался превеликой радостью для Марии Мойзес: пророчество Франсиско Брагадаса сбылось, и за этот год божественное провидение привело к ней в дом трех подкидышей: трижды находила она их у себя во дворе. Этих младенцев, нищенски запеленутых в обрывки старых простынь и истертых байковых одеял, Бог посылал словно в утешение девушке, скорбевшей по своему благодетелю. Мария купала их, переодевала, носила крестить и выкармливала овечьим молоком, покуда не появлялись кормилицы. Кормилицы приходили из Баррозо и окрестностей, они были краснолицые, дородные, пышногрудые и широкобедрые. Старик Брагадас утверждал, что все это — бесстыдное мошенничество: они и есть матери подкидышей, а еще торгуются, требуют жалованья за то, что своих же детей будут выкармливать. И, разглагольствуя об испорченности нравов, он всегда делал исключение для своих дочерей, коих выставлял образцами добродетели. Жоакина слушала речь отца с сокрушенным сердцем; но боль и стыд с лихвой искупались радостью, которую испытывала она, лаская пухлого мальчугана, звавшего ее тетушкой.

По всем деревням и селам по обе стороны Тамеги, от Басты до Рибейрада-да-Пены и от Баррозо до Сервы, распространилась молва, что некая сеньора, весьма богатая и исполненная милосердия, принимает к себе в дом подкидышей. Молва донесла и прозвание сеньоры: прозвали ее святая Мойзес, нимало не заботясь о том, что до канонизации дело покуда не дошло. Приток подкидышей на ферму Санта-Эулалия невольно наводит на мысль, что чистота и добродетель одной женщины могут служить возбудителем для плодовитости других.

Марию стало тревожить опасение, что ей не справиться с подобным бременем. То и дело приходили ей на ум речи каноника Ботельо. Сидя в тени под вязом, она мысленно слушала его советы и молила Бога подсказать ей ответы на доводы священнослужителя и послать средства на воспитание десяти подкидышей, живших у нее в доме, да еще нескольких, которых она пристроила в другие места.

Дети мельничихи уже перебрались в Бразилию; мальчики ходили в школу; девочки воспитывались дома: Жоакина учила их рукоделию, а Мария — чтению и письму.

Наследства священника и доходов с фермы, которой старик Брагадас управлял, по правде сказать, прескверно, хватило, таким манером, на десять лет. То обстоятельство, что Мария слыла святой, позволяло всякого рода мошенникам считать ее придурковатой. Обманщики под личиной страдальцев стремились поживиться на ее милосердии. Пожертвования на церковные праздники, на мессы, на ореол из фольги для изображения одного святого, на ризы для статуи другого, вспомоществования для параличных из дальних краев, для болящих, нуждающихся в поездке на воды или к морю, для юнцов, отъезжающих в Бразилию, для безземельных крестьян, у которых сгорела — на самом деле или только на словах — хижина: никто не уходил из ее дома с пустыми руками.