Пакт Молотова - Риббентропа

Иное мнение высказал Чебриков: публиковать копии нельзя даже с формальной точки зрения. Это было бы нарушением общепринятой юридической практики. Что касается существа дела, то признание и публикация протоколов дадут больше минусов, чем плюсов. В Польше это активизирует антисоветские настроения. Возрастут претензии по пересмотру границ, осложнятся отношения с Румынией. Усилятся требования об отделении Прибалтики. Одним словом, публикация по меньшей мере преждевременна.

При таком разбросе мнений девять десятых в решении этого вопроса зависело от Горбачева. Но он подтвердил свою прежнюю точку зрения: по копиям, как бы достоверно они ни выглядели, юридическое признание документа неправомерно. Надо продолжать поиски документальных подтверждений, тем более что опубликованные копии порождают ряд сомнений. Как Молотов мог подписать документ латинскими буквами? И вообще слишком велика ответственность, которую мы возьмем на себя, совершив насилие над юридическими процедурами и нормами»[78].

Председатель КГБ Чебриков, если верить медведевским воспоминаниям, высказал очень разумную точку зрения — точно так оно в дальнейшем и произошло. В 1989 г., когда спецоперация «Секретные протоколы» вступила в горячую фазу, Виктор Михайлович уже находился в отставке.

Горбачев занял типично страусиную позицию, уходя от обсуждения неприятного вопроса, который навязчиво поднимали представители пятой колонны. Напомню, что заседание Политбюро проходило 5 мая 1988 г. Менее чем через месяц имело место скандальное выступление Маврика Вульфсона в Риге на пленуме творческих союзов, где он впервые в СССР публично поднял вопрос о «секретных протоколах» и «оккупации» Прибалтики (см. главу «Вульфсон»). Речь эта получила большой международный резонанс, солидарность с Вульфсоном выразили даже американские конгрессмены. Время для этого хода было выбрано как нельзя более удачно — за месяц до запланированной поездки Горбачева в Польшу.

Вот эта фитюлька, опубликованная в 1999 г. еженедельником «Совершенно секретно» (http://www.sovsekretno.ru:80/app/ image/1999/03/4/030117163652b.jpg) без ссылки на источник, якобы доказывает, что Горбачев знал о «секретных протоколах» как минимум с 1986 г. Реквизитов, указывающих на подлинность документа, эта записка не имеет. Вообще, вопрос о «белых пятнах» в истории отношений между двумя странами впервые был поставлен в повестку дня лишь во время краткого визита Горбачева в Польшу в апреле 1987 г., откуда он в принципе мог дать шифротелеграмму. Но в этом случае ответ не может быть датирован декабрем 1986 г.

Перед нами очевиднейшая фальшивка.

Не исключаю, что выступление Вульфсона было санкционировано представителями «пятой колонны» в высшем руководстве страны, хотя прямых доказательств этому нет. Однако по косвенным признакам можно предположить, что у Вульфсона была серьезная «крыша». Не смотря на то, что некоторые латвийские руководители были возмущены его выходкой и даже предлагали судить за клеветнические и оскорбительные выступления (статья УК, карающая за антисоветскую пропаганду, еще действовала), он вышел сухим из воды — даже выговора по партийной линии не получил. Это более чем удивительно.

Все очень логично: польский фактор оказался недейственным — дважды вопрос поднимался в Политбюро, и оба раза дожать Горбачева не удалось. Поэтому, как пишет Медведев, «в дальнейшем острота дискуссий вокруг проблемы протоколов 1939 года переместилась с польского на прибалтийский угол». Надо полагать, переместилась она не сама собой, а была перемещена, и первым тактическим ходом в этом направлении было «случайное» выступление Вульфсона.

Что же происходило в Политбюро потом? Владимир Абаринов в книге «Катынский лабиринт» пишет: