Парадокс добродетели. Странная история взаимоотношений нравственности и насилия в эволюции человека

Те же смертные казни, которые привели к самоодомашниванию, сформировали и наши нравственные чувства. Человек, не соблюдавший традиции, нарушавший общественные правила или имевший плохую репутацию, сильно рисковал; во многом этот риск сохраняется и сегодня. Нарушители правил угрожали интересам старейшин, их легко могли заклеймить как изгоев, колдунов или ведьм и, если дело принимало серьезный оборот, казнить. Соответственно, отбор благоприятствовал эволюции эмоциональных реакций, позволявших чувствовать и демонстрировать единение с группой. Подчинение правилам было жизненно важно для каждого.

Таким образом, в процессе эволюции человека защитная функция нравственных чувств приобрела огромное значение – большее, чем у любых других приматов. Выраженное конформистское поведение гарантировало безопасную жизнь. Было у него и еще одно следствие. Стремление угождать приносило выгоду всей группе, поскольку снижало конкуренцию и способствовало уважению к чужим интересам. Именно этим, похоже, объясняется такая озабоченность людей чужим благополучием. Наш интерес к неродственным особям и склонность жертвовать своими интересами в пользу общего блага часто объясняют групповым отбором⁴. Однако теория группового отбора не позволяет понять, как групповая выгода может возобладать над личной⁵. Напротив, теория, согласно которой нравственные чувства эволюционировали для защиты от обладающих властью членов общества, показывает, что групповой отбор совсем необязателен для объяснения нашего великодушия. Уважение к коалиционным силам в составе наших сообществ приводит к снижению интенсивности конкуренции и идет на пользу всей группе.

Что касается проактивной агрессии, то, согласно реконструкции событий, которую я в общих чертах обрисовал в предыдущих главах, предрасположенность к умышленному насилию появилась у предков Homo уже как минимум 300 тысяч лет назад. Возможно, это произошло даже раньше, но доказательств, которые по надежности сравнились бы с синдромом одомашнивания, у нас нет. Тем не менее на основании реконструкции поведения наших предков мы можем предположить, что повышенная склонность к коалиционной проактивной агрессии существовала как минимум на протяжении всего плейстоцена, то есть в течение 2,5 миллиона лет, – а может, и дольше.

Это утверждение основано на данных об охоте. Homo erectus, самый ранний из ведущих наземный образ жизни предков Homo sapiens, появился около двух миллионов лет назад. Засечки, которые Homo erectus оставили на костях, указывают на то, что они убивали животных размером с крупную антилопу. Предполагается, что миллион лет назад люди уже умели охотиться из засады (они многократно использовали стоянку в Олорджесейли в Кении, где животные проходили по узким тропам и их можно было убить из укрытия), а охота из засады требует кооперации. Еще более убедительные доказательства охоты на крупных оленей и быков были получены на стоянке Гешер-Бенот-Яаков, где люди оседло жили около 800 тысяч лет назад. Однако неоспоримые доказательства организованной охоты доступны только для Homo sapiens и неандертальцев: они использовали метательные орудия, ставили силки на мелких животных и охотились с возвышенностей. Таким образом, согласно консервативным оценкам, проактивная охота возникла только в среднем плейстоцене; однако с довольно высокой вероятностью охота из засады была знакома представителям Homo уже два миллиона лет назад⁶.

Научившись охотиться, наши предки наверняка могли убивать и чужаков: навыки охоты можно использовать в самых разных ситуациях. И охота, и простые войны требуют умения выслеживать добычу и нападать, не подвергая себя ненужному риску; кроме того, они требуют перемещений на большие расстояния и хорошо отлаженной коммуникации. Волки, львы и пятнистые гиены используют коалиционную проактивную агрессию не только для охоты, но и для убийства представителей своего вида. Для шимпанзе характерна и групповая охота, и групповые нападения на особей своего вида. Бонобо же, напротив, не занимаются групповой охотой (хотя и любят полакомиться мясом) и до сих пор ни разу не были замечены в заранее спланированных актах агрессии. Антрополог Кит Оттербайн показал, что у людей, живущих в небольших сообществах, наблюдается такая же ассоциация охоты с запланированной агрессией: чем большую роль в сообществе играет охота, тем чаще оно участвует в войнах. Связь между охотничьим поведением и склонностью к убийству соперников отражена и в контролирующих агрессию нейронных путях у крыс и мышей. Поэтому весьма вероятно, что в течение последних двух миллионов лет охота на животных сочеталась у человека со способностью убивать соперников. Шимпанзе и волки ждут удобного случая, чтобы напасть на чужака; так и наши предки, научившись убивать безопасным для себя способом, вряд ли испытывали недостаток в поводах для убийства. Таким образом, связь между охотой и проактивным насилием, характерная для других животных, скорее всего, наблюдалась также и у человека⁷.