Парни & секс. Молодые люди о любви, беспорядочных связях и современной мужественности

Поздним ноябрьским вечером я шла по кампусу крупного университета на Среднем Западе. Сгущались сумерки. Я дрожала от холода, засунув руки глубоко в карманы, и жалела, что не захватила перчатки. Детство я провела в Миннесоте, но за тридцать лет в Калифорнии определенно превратилась в неженку. Здешние студенты выглядели так же, как и сотни других по всей стране: девочки в черных легинсах и пуховиках, с распущенными волосами, свободно падающими на плечи из-под вязаных зимних шапок; парни в джинсах, ботинках с прорезиненными носами и, несмотря на прохладу, в толстовках с логотипом колледжа. В другой раз я бы не обратила на них внимания, а еще меньше — на их расовую принадлежность. Однако сегодня я отмечала только одно: белые, белые, белые и белые. Такими были все студенты, что встречались мне на пути. Белая девушка любезно впустила меня в свое общежитие, даже не спрашивая, к кому и зачем я пришла. Наверняка она решила, что дама средних лет (то есть я), опять же белая, ни для кого не представляет угрозы. А вот ребята, с которыми я условилась встретиться, таким доверием не пользовались. Первокурсники Хавьер и Эмметт были афроамериканцами, представителями самой малочисленной группы на кампусе, о чем им регулярно напоминали. Много раз, когда Эмметт приходил в общежитие к другу или шел по кампусу поздно вечером, его останавливала охрана и требовала доказать, что он здесь учится. Даже когда парень показывал студенческий билет, на него смотрели с подозрением.

Неравноправие в сфере высшего образования — известное явление. Оно распространено и в классах, и в социальной жизни учащихся. Всего 40% афроамериканцев-мужчин оканчивают традиционно белые четырехлетние колледжи в течение шести лет после поступления[136]. Такие студенты испытывают финансовые проблемы, они изолированы, им приходится адаптироваться к существующей культуре — вместо того чтобы эта культура стала более открытой и включила их. Все это, вместе с завуалированным или явным расизмом, приводит к определенным последствиям. Обсуждение подобных проблем выходит за рамки нашей книги, хотя игнорировать их невозможно. Я не претендую на то, чтобы рассказать об опыте всех меньшинств. В данном случае меня интересует, как маскулинность, которую принято называть «нейтральной» — особенно в ее белой гетеросексуальной версии, — влияет на молодых людей любой расы, сексуальной ориентации и гендерной идентичности. Темнокожие парни, с которыми я беседовала, представляли конкретную немногочисленную группу. Это однокурсники других парней, у которых я брала интервью. Они получили образование в старших школах, где большинство учеников белые (хотя в большинстве своем — из бедных районов), и поступили в традиционно белые колледжи. Однако эффективность такого социального лифта обманчива. Темнокожие парни здесь — словно канарейки в шахте эгалитарной мечты. Зачастую их отношение к вечеринкам и случайным связям в кампусе сильно отличалось от представлений сверстников. Белые студенты, с которыми я беседовала, и парни, и девушки, говорили о «жизни в колледже» как о самом подходящем времени для «отрыва». Можно подумать, они на четыре года отправились в Лас-Вегас. Сначала меня это ставило в тупик: моя собственная «жизнь в колледже» была направлена на самопознание, а не саморазрушение. По мнению социологов Элизабет Армстронг и Лоры Т. Гамильтон, университеты сами поощряли такой образ жизни[137]. По мере роста финансовых трудностей — особенно в таких относительно селективных, флагманских заведениях, как колледж Хавьера и Эмметта, — администрация стала привлекать состоятельных студентов из других штатов, которые могли платить за обучение больше, чем местные жители. Именно эти ребята провели активный ребрендинг жизни в колледже. Для них она стала четырехлетним загулом, который желающие поучиться (не в ущерб кутежам) могут разбавить разнообразными несложными предметами.