Патриарх Никон. Том 2

– Да, так оно все было, – говорил Никон, садясь, и продолжал писать… – Все это я ему отписал. Но, пожалуй, он еще не поверит, а вот я и заключаю грамоту: «Все это было так, от Бога или мечтанием, – не знаю, но только так было; если же кто подумает человечески, что это я сам собою мыслил, то сожжет меня оный огонь, который я видел»… Сейчас отправлю это письмо с архимандритом… Посмотрим, коли и оно не поможет, то отрясу прах от ног моих в сих местах.

Он тотчас отправил это письмо в Москву.

XVIII

Свидание

Царь Алексей Михайлович сидит в своей приемной. Он только что возвратился с соколиной охоты и в отличном расположении духа: его любимый сокол сразу сразил дикую утку, случайно пролетавшую мимо; а тут еще, по возвращении, он узнал, что царила в интересном положении. Пользуясь этим, и окружающие его бояре и домашние стараются что-нибудь выпросить и выклянчить, а чтобы иметь решительный успех, каждый старается выставить какой-нибудь особенный подвиг свой.

– Вот, – говорит Морозов, – у всех-то радость: царица зачала… и Господь благословил тебя, чай, сыном… А ты бы, великий государь, повелел на радостях отпустить мне коронных-то у Днепра, сельцо… А я-то первый напророчил…

– Ужо как справимся с Хмельницким, – улыбается государь.

– А все моя тетушка, Анна Петровна, – подхватывает Хитрово, – уж как она молилась… так молилась… что в день ея крестной молебны… да с Павлом… аль Паисием митрополитом… да и царица там… и Господь услышал.

– Я Павла в митрополиты Крутицкие поставил… а Питирима в Новгородские, – самодовольно произнес царь.

– Уж очинно, очинно все довольны, мудрость твою прославляют, – вставил Морозов, – Аввакума, Никиту, Епифания и других расколоучителей видел, – все так и молятся на тебя и бают: лишь бы нам того зверя Никона прогнать.

Алексей Михайлович вздохнул и вздрогнул: вспомнил он, что счастье покинуло его в военных действиях вместе с удалением Никона, и вот, чтобы перебить эту думу, он обращается к своим собеседникам:

– Слышали вы, какое чудо у меня?

– Нет, не слышали, – отвечает Морозов.

– Привезли мне безрукого мальчика… так он устами иконы пишет… настоящий изограф… Вот его иконки… я его в науку отдать иконописцу Никите Павловцу… а зовут мальчика Полуэхтом Никифоровым.

– Это диво! – воскликнул Хитрово.

– Да и я впервые слышу о таком диве, – воскликнул Морозов, – к добру, это великий государь; значит, мы согрешили руками, творя иконы, и Господь Бог сподобил тебя иметь иконы, писанные устами.

– Знамение великое… знамение великое, – повторил несколько раз государь, и снова дума: – Вот кабы Никон, он разъяснил бы, что это значит.

Преследует его мысль о Никоне постоянно. Что бы он ни сделал, тотчас совесть говорит ему: а что святейший бы сказал? Недавно уговорил его грек Паисий поставить Павла в митрополиты Крутицкие, а Крутицкого Питирима в Новгородские, но сделано это без благословения патриарха, и оба поста очень важны: первый по древности кафедры, а второй, – так как он наместник патриарший. Но все говорят, что народ благословляет царя за это назначение…

В тот миг является стольник и подает пакет.

– От патриарха Никона привез архимандрит Воскресенского монастыря, – провозглашает он.

Царь уходит в свою комнату, распечатывает трепетными руками пакет и читает письмо. Бледный, со смущенным видом, он возвращается назад и, подавая Хитрово письмо, произносит задыхающимся голосом:

– На, читай… я говорил, что так будет, – он чуть-чуть не анафему шлет нам за ставленных владык…

– Да что на него глядеть-то! – успокаивает его Морозов.

– Посердится, посердится, тем и кончится, – вставляет Хитрово.

– Пущай бы сердился, – с тревогой произнес государь, – но вот, коли он бежит, вот это будет теперь не в пору нам: Малороссия отложилась, Литва отпала…

– А вот что, великий государь: дай мне повеление задержать его, где я бы его ни отыскал, и он не уйдет от меня.

– Даю… даю повеление… напиши несколько грамот… Да только гляди, чтобы волоса с его святой головы не тронуть…

– Слышу, великий государь; пока он патриарх, я обиды ему не учиню.

Грамоты написаны и сданы в руки Хитрово.

Богдан Матвеевич тотчас отправился к Родиону Стрешневу; там он застал и Алмаза Иванова. Обоих их он командировал в разные стороны с поручением следить за проездом или в Малороссию, или в Литву патриарха.

Сам он тотчас же отправился тоже по направлению к Малороссии.

В то время, когда вследствие неосторожного выражения патриарха в его письме были сделаны распоряжения об его задержании на пути, инокиня Наталья сидела в тереме царском и вела с царевной Татьяной беседу.

– Я потеряла надежду, – говорила с отчаянием царевна, – когда-либо видеть Никона. Все здесь его враги: и никоньяне и раскольники… Теперь они соединились и все хором поют: собора надоть… сложить с него сан… заточить, а там и сжечь в срубе.

– Боже, что же делать? что же делать? – ломала руки инокиня.