Патриарх Никон. Том 2

Царь велел боярам отправиться в собор и просить Никона выехать обратно в Новый Иерусалим.

Но бояре в соборе грубо и дерзко обратились к нему:

– Ты оставил патриарший престол самовольно, обещался вперед в патриархах не быть, съехал жить в монастырь, и об этом написано уже ко вселенским патриархам, а теперь чего в Москву приехал и в соборную церковь вошел без совета всего освященного собора? Ступай в монастырь по-прежнему.

Никон понял эти слова как недоразумение и возразил кротко:

– Сошел я с престола никем не гоним, теперь пришел на престол никем не званный, для того чтобы великий государь кровь утолил и мир учинил. Суда вселенских патриархов я не бегаю, а пришел я на престол по явлению. Вот письмо, отнесите его к великому государю.

– Без ведома великого государя мы письма принять не смеем, – уклончиво ответили послы. – Пойдем, известим об этом великому государю.

Они явно хотели выиграть время, чтобы собрать великую силу.

Они отправились во дворец. Тут Никон обязан был велеть ударить в колокола, и приходила ему эта мысль. Но на обыкновенно решительного… тут напала нерешительность, и дело его погибло.

Бояре возвратились с царским ответом, но вместе с ними явился и стрелецкий голова Артамон Сергеевич Матвеев со стрельцами и занял все церковные выходы.

– Великий государь приказал нам объявить тебе прежнее, чтобы ты шел назад в Воскресенский монастырь, и письмо взял.

– Если великому государю приезд мой не надобен, – отвечал Никон, – то я в монастырь поеду назад, но не выйду из церкви до тех пор, пока на письмо мое ответа не будет…

Нам же кажется, что ему совсем не нужно было уходить из церкви до обедни, – тогда, по крайней мере, друзья его успели бы сплотиться и защитить его у царя, который в это время был окружен одними лишь его врагами.

Привезли письмо к царю, и дьяк Алмаз стал его громко читать:

– «Слыша молву великую о патриаршем столе, одни так, другие иначе говорят; каждый что хочет, то и говорит…»

Здесь Никон намекает на то, что одни раскольники говорили, что удалили его за еретичные книги и реформы, другие, что, каясь в еретических заблуждениях, он добровольно подвижничает в ските. Слушатели же истолковали эти слова как угрозу: что вот-де в церкви и в народе будет через меня смута.

– Говорили мы великому государю, что думал он произвести смуту своим удалением; вот он и сам сознается, – сказал Стрешнев.

– Читай, Алмаз, дальше, – молвил государь, соглашаясь с мнением Стрешнева.

Алмаз продолжал чтение:

– «Слыша это, удалился я 14 ноября в пустыню вне монастыря на молитву и пост, дабы известил Господь Бог, чему подобает; молился я довольно Господу Богу со слезами, и не было мне извещения…»

– Еще бы, – воскликнул Паисий, – извещение грешнику от самого Господа… Да с ума спятил…

– Читай… любопытно, – улыбнулся царь.

– «С тридцать первого декабря, – продолжал Алмаз, – уязвился я любовью Божиею больше прежнего, приложил молитву к молитве, слезы к слезам, бдение к бдению, пост к посту и постился даже до семнадцати дней, не ел, не пил, не спал, – лежал на ребрах, утомившись, сидел с час в сутки…»

– Ханжа… Пустосвят… Наглый лжец, – раздались голоса, а между тем это была святая правда, и поныне показывают на крыше скита ту келийку, в которой усмирял свою могучую натуру Никон, и те тяжелые вериги, которые он носил; там же из рода в род переходит предание о действительной подвижнической жизни Никона.

Но слова правды еще пуще озлобили его врагов.

– Читай дальше, Алмаз; чем дальше, тем любопытнее, – произнес государь. – Только не прерывайте до конца.

– «Однажды, – продолжал Алмаз, – севши, сведен я был в малый сон и вижу: стою в Успенском соборе, свет сияет большой, но из живых людей нет никого: стоят одни усопшие святители и священники по сторонам, где гробы митрополичьи и патриаршие. И вот один святолепный муж обходит всех других с хартиею и киноварницею в руках, и все подписываются. Я спросил у него, что они такое подписывают? Тот отвечал: „О твоем пришествии на святой престол”. Я спросил опять: „А ты подписал ли?” Он отвечал: „Подписал” – и показал мне свою подпись: „Смиренный Иона Божиею милостью митрополит”. Я пошел на свое место и вижу: на нем стоят святители! Я испугался, но Иона сказал мне: „Не ужасайся, брате, такова воля Божья: взыди на престол свой и паси словесные Христовы овцы”. Ей-ей, так мне Господь свидетель о сем…»

– Да, вещий сон, – перекрестился набожно государь.

– Не верь! Лжет… клятвопреступник… Аще имя Божье произносит… Измышление… и в прошлый приезд видел видение, – раздались голоса и бояр и святителей и сбили царя с его религиозной почвы.

Алмаз продолжал читать, чтобы царь не одумался: