Патриарх Сергий

— По какой статье обвинялись? Каким было решение Ревтрибунала?

— По делу о сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей… Три года тюрьмы.

С чувством исполненного долга Тучков захлопнул дело и отодвинул от себя, как бы показывая: все неприятное уже позади, сейчас просто побеседуем. Благожелательно улыбаясь, он откинулся на спинку стула, потянулся и совершенно не к месту произнес:

— Вот и лето наступило. Шел на работу — солнышко, птички, теплынь… Эх, к речке бы сейчас, на природу… А вам как погодка?

Допрашиваемый, явно обескураженный настроением и словами «начальника», нерешительно протянул:

— Д-а-а-к… я и не видел всего этого. Знаете ли, тюрьма, вагон… Но… Бог даст, еще по теплу и мне посчастливится выйти.

— А вот этого: «Бог даст» да «Боже мой» — при мне не надо! Не люблю. Разговор у нас с вами предстоит серьезный. Вскрылись новые обстоятельства, указывающие на вашу антисоветскую деятельность.

Опешивший епископ промолвил:

— Да помилуйте, я три года в исправдоме. В одиночке мыши и вши мне соседи, какая там антисоветская деятельность?!

— Милый мой, — когда Тучков «заводился», он переходил на фамильярный тон, — не держите нас за дураков. Имеется в виду то, о чем вы на допросах не сказали, — о делишках ваших в двадцать втором году.

— Не знаю, о чем вы. — Голос у старика задрожал. — Срок-то мне дали… И разве за один и тот же проступок дважды наказывают?

— Во дает! Он со своими нас к стенке в голодный год припирал, бунт подымал, а мы ему ничего припомнить не моги! Отсидел за одно, а теперь, глядишь, посидишь и за другое — за то, что скрыл от нас.

С последними словами Тучков резко встал. Епископу Григорию, затравленно глядевшему на своего собеседника, невольно подумалось: «У-у-у, здоровый мужик, отъелся на казенных харчах». Тучков прошел к окну — на столике рядом стоял графин с водой, налил себе полный стакан и, повернувшись в сторону архиепископа, крупными глотками выпил. Архиепископу при этом чудилось, что через стекло стакана его буравил колючий взгляд показавшегося поначалу столь милым человека в форме. Тучков подошел к нему и, глядя в глаза, проговорил:

— Слово мое такое: скажешь, с кем, где и когда против власти советской смуту готовил, прошу. Не скажешь — дам три года ссылки в Нарым. А сейчас… — Тучков повернулся к часовому и поманил его пальцем. — В Бутырку его, в одиночку, на нары!

Сникший, сбитый с толку, уходил из кабинета «гражданин Яцковский». В висках стучало, лицо горело, подкатывалась тошнота. «Укрепи, Господь, — призывал он, — дай силы, чтобы не пасть перед сатрапом… Да за что же это? Думал, со мной о свободе приближающейся говорить будут, а тут…»

Часовой, крепко взяв его за локоть, вывел за двери.

Тучков стоял в глубине кабинета, молча наблюдая за происходившим. В душе он торжествовал — первый акт задуманного им действа удался на славу. Старик сломлен и дезориентирован. Ожиданию близкой свободы нанесен удар. Оторвал его от размышлений резкий телефонный звонок.

— Женя, ты? — раздался в трубке голос начальника отдела Тараса Дерибаса. — Договорились же о встрече…

Спустя пять минут Тучков был уже в кабинете начальника.

— Что старик? — сразу же начал Дерибас.

— Думаю, плохо ему, вряд ли оправится.

— Обожди, обожди… он нам живой нужен.

— Да я фигурально.

— Фигурально? Любишь ты, Евгений, резкие формы. Сколько я тебя ни учу, что мягкостью брать надо, ты все свое гнешь. Вот и меня пугаешь. Зачти медсправку, что доктора о нашем клиенте пишут.

Тучков пребывал после утренней «разминки» в хорошем настроении и не обращал внимания на ворчание шефа. Знал, что все равно будет так, как он задумал. Достав из захваченного с собой дела медсвидетельство Григория Яцковского, стал читать: «При обследовании груди найдено расширение сердца, а вправо на два пальца тоны сердца чисты, но глуховаты. Умеренно развитой артериосклероз, ослабление зрения, отеки и хроническая худосочная сыпь на ногах…»

— Хватит, ясно — жить будет! Теперь о деле. Читал я твои предложения. В целом согласен. Сделаем так: «папашу» держим в Бутырках пару недель, ты к нему шептуна подошли, пусть ненавязчиво чернит Петра, развивает мысль, что скинуть надо несговорчивого местоблюстителя, от которого всем в церкви плохо, а для того, дескать, надо объединяться умным епископам. Да, пусть намекает на то, что ему и следует их возглавить.

— Когда повторно допрашиваем?

— Повременим. Пусть ждет и мучается: зачем да за что держат? И пусть боится, что ты копаешь под него, новое политическое дело шьешь.

— Может, пока время есть, еще кого подобрать из архиереев?

— Не надо, ставим на «папашу». Через две недели — на допрос. И предлагай, предлагай: легализацию, Собор, патриаршество…

— А как с Введенским и его компанией?

— Держи на поводке, пусть ждет. Тоже Собор обещай, но с условием, что на нем они продолжат свои разоблачения Петра.

— Да не найдут они нужного…

— Не найдут они — найди ты!