Павел Кашин. По волшебной реке

Из песен на «Талисмане», песня «Уходит Бог», наверно, одна из самых старых. Написал я ее два или три года назад. С цикличностью у кого в двенадцать, у кого в шестнадцать лет, люди, как фениксы, сгорают и восстанавливаются вновь. У меня был такой период. Я помню, что мне даже мой приятель сказал, что… ощущение в моих стихах, что уходит Бог. Я тут же написал эту песню. Поэзия хороша тем, что, когда мы рифмуем даже банальные слова, все становится похоже на правду. Иными словами, если все те же банальности, что мы говорим в обычной жизни, зарифмовать, то возникнет божественное ощущение, что мы познаем какую-то истину. Точно так же с песнями: когда ты пишешь песню о каком-то явлении, оно начинает быть осознанным. Более яркий пример можно привести на поэтах древних времен. Как правило, поэты тогда были для того, чтобы воспевать правителей и их победы. Есть что-то типа исторической байки или исторического анекдота про Александра Великого. Он, значит, однажды одержал какую-то очень важную победу. Все уже наливают вино, выпивают: у всех пир, один поэт сидит в стороне и что-то пишет. Его зовут: «Эй, поэт, давай к нам! Идем праздновать победу!» На что он отвечает: «Э, нет, победы не было пока я не написал о ней песню». И действительно, мы знаем или думаем, что знаем историю побед только из написанных материалов. Мы очень сильно исторически зависим от настроения поэта в тот момент. Если кто-то позорно проиграл, но поэт у него был великим и сочинил хорошую поэму о победе, значит, была историческая победа. На месте императоров или президентов сегодня, если бы я задумывался о славе в вечности, я бы, конечно, дружил, в первую очередь, с поэтами. Потому как если после нашей смерти что-то и выживает, то это минимум фильмы, максимум – песни. Книги мы относим, конечно же, к песням, потому что прозаики – это просто несовершенные поэты. Кстати, недавно прочитал труды Кьеркегора о том, что поэт – это всегда блестящий прозаик и не всегда наоборот.

Я искал в развилках улиц, я ходил по площадямЯ заглядывал под тульи шляп и маски обезьянЯ искал в порывах жестов в скупо брошенных словахВ тени происшествий, на стертых с карт, забытых островахЯ искал в развалах ветра меж вечерних новостейОтблеск не земного света неизведанных страстейНе испытанных инерций, где царит переполохУ меня из сердца уходит БогЯ задыхаюсь в этой пене из ненадежных словВ густом тумане отношений, курсов акций и половИ их глубоких убеждений сверх плотной пустотыИз глубины перерождений в эту грязь ныряешь тыА мне осталась только музыка, которая не вретНе придает и не орет и вниз не тянет темным грузом   И я блуждаю по инерции, царит переполох   Из моего пустого сердца уходит Бог   По горящему асфальту, по толченному стеклу   Я бежал по порно сайтам в самую глухую мглу   Где меня никто не видел – под покровом темноты   В обнаженном виде, в городе греха и суеты   Я спорил с чьей то тенью – так похожей на твою   В медленном падении я еще стою   Время просится в карьер – царит переполох   У меня из сердца уходит Бог

«Бусина»

Когда я переводил французских поэтов, я в один момент запутался во всех в этих переводах и начал сам немножко писать в стиле этих поэтов. Более менее с той же лексикой я написал песню в стиле, как мне казалось, «Марсельезы». Тут главная строчка – это, конечно: «Если это не ты». На ней все построено, и ее одной хватает, чтобы человека убить или оживить: сказав, что такую глубину боли познал не только ты, но и некоторые другие… они живы, и, значит, все не так плохо. Я бы назвал ее, наверно, самой удачной песней в альбоме, если бы не был очевиден тот факт, что она – самая неспособная к ротации песня, потому что там всем правят два слова-убийцы: «формат» и «позитивненько». Убийцы мозга, убийцы души, потому что я прихожу на радиостанцию, и все до сих пор используют это слово «позитивно». Да Боже ты мой!..