Педагогические поэмы. «Флаги на башнях», «Марш 30 года», «ФД-1»

Когда Игорь отправился к Соломону Давидовичу, Ваня увязался с ним, только Игорь предупредил его:

– Глаза! Глаза у тебя – прямо невозможно! Спрячь глаза.

Ваня спрятал глаза, как умел, т. е. в разговоре с Соломоном Давидовичем прикрывал их рукой. Другого способа спрятать глаза Ваня еще не знал. Предложению Игоря Соломон Давидович обрадовался:

– Монолог Бориса Годунова?

– Пушкина!

– Нет, вы говорите ясно: Бориса Годунова или Пушкина? Нельзя же смешивать!

– «Борис Годунов» – сочинение Пушкина.

– Так и нужно говорить во избежание недоразумений. Так это я должен объявить: «Борис Годунов» – сочинение Пушкина?

– Нет, вы не беспокойтесь, это конферансье объявит.

– Тем лучше. Борис Годунов – это такой полководец?

– Царь.

– Допустим, не царь, а бывший царь. Я что-то такое помню. Его кто-то зарезал такой.

– Нет, это он зарезал… царевича Димитрия.

– Ну, я же знаю. Какие-то у него были там неприятности… Хорошо, я прочитаю.

– И гопак.

– С Оксаной?

– Только… нужно ходить на репетицию. Разве у меня есть время ходить?

– Не нужно, Соломон Давидович, на репетиции. Мы хотим, чтобы это было для всех сюрпризом, понимаете, для всех… Мы так… потихоньку… прорепетируем.

– Будьте покойны!

– Так вот мы вам принесли.

– Что это такое?

– А это слова!

– Ага, слова! Так чистенько написано. Кто это такой так хорошо пишет?

– А это Ваня Гальченко.

– Это ты так хорошо написал? А почему ты все улыбаешься? У тебя такой веселый характер?

– У него всегда такой характер, Соломон Давидович, – сказал Игорь и ущипнул Ваню за ногу. – Ваня несколько изменил характер.

– Будьте покойны, – сказал Соломон Давидович на прощание. – Я не подведу. А то вы думаете: Соломон Давидович – это давай сырье, давай станки, давай опоки, давай ремонт, все давай, давай! Вот вы увидите.

Подготовка к празднику пошла полным ходом. На полном ходу пошли и другие дела. В один из выходных дней состоялась закладка нового завода. На краю площадки, против цветников, уже несколько дней копали котлованы. Колхозные подводы свозили кирпич и складывали его аккуратными розовыми стопками. На закладку приехал Крейцер, а с ним еще много людей, между ними был и толстый инженер Воргунов. Крейцер всем показывал колонию, только Воргунов ничего не захотел смотреть, сидел в кабинете Захарова и говорил:

– Закладка – это еще не дело. Это марафет. Наши вообще не могут без марафета. – Кто это «наши», Петр Петрович?

– Наши – русские!

– Вы не любите русских?

– Я люблю борщ с чесноком, а с русскими я предпочел бы работать как следует.

– Вот и хорошо: поработаем вместе.

– Посмотрим. Только… товарищ Захаров, неужели и вы серьезно думаете, что ваши… мальчики способны будут справиться с таким заводом?

– Совершенно серьезно.

– Так. Ну, хорошо, пока нужно торжествовать…

Колонисты в парадных костюмах выстроились на площадке и вынесли знамя с обычным торжеством. Воргунов стоял возле котлована и ухмылялся[223]. Крейцер спросил у него:

– Понравилось все-таки?

– Да, понравилось. Это их дело, хорошо! Музыка, стройно, красиво. А только при чем здесь завод электроинструмента? Нельзя смешивать!

– Смешаем, Петр Петрович. Музыку с заводом, и вас еще прибавим полную порцию!

Воргунов снова надул губы:

– Нет, уж увольте: я стар для таких забав, Михаил Осипович!

На дне котлована, на кирпичном ложе, уложили большую грамоту, в которой было написано, когда и кем закладывается новый завод. Укладывали эту грамоту, придавили ее кирпичом и закрыли известкой два человека: самый старый и самый молодой представители Советской власти в колонии: Крейцер и Ваня Гальченко.

В этот день Ваня Гальченко был дневальным от десяти до двенадцати вечера. Он стал на пост в момент сигнала «спать». Еще через полчаса затихло движение на лестнице. Ваня потушил свет в коридорах, крепче стянул пояс на шинели и заходил по вестибюлю, переставляя винтовку, широким шагом. В половине двенадцатого Захаров окончил работу. Проходя мимо Вани, он спросил:

– Спать не очень хочешь?

– Хоть до утра стоять, – ответил Ваня.

– Ну молодец! Спокойной ночи! Ты кому сдаешь дневальство?

– Володе Бегунку.

– А сигналы кто завтра?

– Сигналы Петька будет.

– Хорошо…

Захаров ушел. Когда до смены оставалось десять минут, тихо открылась дверь и рыжая голова просунулась в щель, зеленые глаза смотрели на Ваню подозрительно.

– А я… из города. Погулял… немного.

Зацепив за дверь, Рыжиков пролез в вестибюль, пошатнулся перед Ваней, бессильно взмахнул рукой:

– Отметь… пожалуйста… в рапорте. Отметь! Все равно, так и отметь: Рыжиков опоздал на три часа. Опоздал, ну так что же!

Он полез по лестнице, именно полез, потому что часто спотыкался и хватался рукой за ступени. Ваня испуганно смотрел ему вслед.

Когда прибежал сверху Володя в шинели, туго стянутой в талии, Ваня зашептал страстно:

– Рыжиков… пьяный пришел, понимаешь!

– Рыжиков! Да ну!

– Пьяный, совсем пьяный, так шатается и падает все.

– Попадет! Его все равно выгонят…

– А если он скажет: кто видел?

– Ты завтра должен сдать рапорт дежурному бригадиру[224].

– А если он скажет: вранье![225]

– Против рапорта не поспорит!

28План-плакат