Педагогические поэмы. «Флаги на башнях», «Марш 30 года», «ФД-1»

– И ты можешь раньше всех вставать и мазать.

Игорь беспомощно развел руками. Соломон Давидович подумал, что нужно зайти с другой стороны:

– Вы такие хорошие мальчики…

Но Захаров перебил его доброе намерение. Ни снимая головы с кулаков, он сказал медленно:

– Убирайтесь вон! Нахалы!

Одновременно Филька и Ваня подняли руки в салюте. Салют вышел радостный, и только на долю Игоря пришлась самая незначительная порция вредного, дразнящего взгляда. Мальчики, подталкивая друг друга, выбрались из кабинета. Все захохотали громко, только Игорь был недоволен:

– Ну что ты будешь с ними делать?

Соломон Давидович утешил Игоря:

– Я вам, товарищ Чернявин, еще куплю такого масла. А они пускай уже мажут. Они же влюблены в свой «Кейстон».

Воргунов посмеивался над Игорем:

– Так вы ничего не выяснили с маслом, товарищ Чернявин?

– С ними выяснишь! У меня с ними хорошие отношения, вот они и пользуются. Когда вымажут весь флакон, сами скажут, а теперь ни за что! Им масло отдавать не хочется. И где они его прячут, интересно знать, я у них уже в спальне смотрел.

– При них?

– А что ж, церемониться с ними буду?

– Да. Это… молодцы! Станок у них, не у каждой девушки постель такая бывает чистоя. Это… Ах, фрезы мне покою не дают…

В дверь заглянул Баньковский:

– Меня в совет звали, Алексей Степанович?

– Да, очень важный вопрос, прошу.

– О фрезах?

– И о фрезах поговорим.

Баньковский скрылся, Воргунов спросил:

– О фрезах совет?

Захаров улыбнулся какой-то особенной радостной улыбкой и вышел из-за стола:

– Надеюсь, что фрезы сегодня будут у вас на столе, Петр Петрович.

Володя Бегунок открыл дверь, вытянулся, от него тоже исходили негасимые лучи радости:

– Совет бригадиров собрался, Алексей Степанович.

Торский, несколько удивленный экстренностью совета, открыл заседание.

– Слово Алексею Степановичу.

Захаров весело оглядел своих бригадиров и обычных гостей:

– У меня слово будет короткое. Я только прошу предоставить слово для доклада Филе Шарию.

– Для доклада? Филька докладчик?

– Да, товарищ Шарий докладчик, и по самому важному вопросу, правда, я не знал, что к этому важному вопросу прибавилось еще и масло товарища Чернявина, но все равно, прошу внимательно выслушать докладчика.

Филька важно поднялся, как полагается докладчику, вышел к столу Торского, заметил слишком веселый взгляд Лиды Таликовой, опустил на одно мгновение глаза:

– Приходим мы сегодня с Ваней Гальченко в цех, а еще и сигнала «вставать» не было…

– «Кейстон» смазывать, – про себя как будто хрипнул Воргунов.

Бригадиры рассмеялись, Филька серьезно кивнул:

– Угу. Мы имеем право смазывать наш шепинг?

– Только масло краденое! – сказал Игорь.

Филька повернулся к председателю:

– Витя, я прошу… чтоб меня не оскорбляли.

– Говори, говори, – ответил Витя, – не оскорбляйся.

– Приходим мы с Ваней в цех, давай смазывать. Только мы наладились, зашел Рыжиков с Баньковским, из литейной вышли. Мы скорей за Игорин «Самсон Верке» и…

В комнате совета вдруг раздался треск, звук удара, шум неожиданной возни, крик Зырянского:

– Нет! Я смотрю!

От дверей Рыжиков с силой был брошен прямо на середину комнаты. Он упал неудачно – лицом на пол, и когда поднял лицо, рот у него был в крови. Все вскочили с места, Захаров закричал:

– Колонисты! К порядку! Зырянский, в чем дело? Брацан, подними этого.

Но Рыжиков и сам поднялся, стоял посреди комнаты и рукавом вытирал окровавленный рот. На руке у него яркая шелковая повязка дежурного бригадира. Зырянский быстро подошел к нему, сильно рванул, повязка осталась у него в руке. Он размахнулся, бросил повязку на пол, зашипел в лицо Рыжикова:

– Даже красную повязку опоганил, сволочь!.. В чем дело? Бежать хотел! Да я за ним с самого утра смотрю. И сел возле дверей, видно, знал, чем пахнет в совете!

– Довольно, Зырянский! Никто ничего еще не знает. – Торский кивнул Фильке. Рыжиков так и остался стоять на середине, трудно было представить себе, чтобы ему кто-нибудь позволил сесть рядом с собой.

Вдруг для всех стало ясно, что Рыжиков – враг, и сам Рыжиков не возражал против этого. Он не сказал ни слова, не протестовал против насилия, он смотрел только вниз в тот самый пол, на котором только что расшиб свой мягкий нос. К Фильке теперь все бригадиры обратили напряженные, острые глаза, кто-то подтолкнул:

– Рассказывай, рассказывай!