Педагогические поэмы. «Флаги на башнях», «Марш 30 года», «ФД-1»

– Это что, спецовка? Да? Эту спецовку Нестеренко носил, а теперь я ношу? Да? И здесь дырка, и здесь дырка!

Соломон Давидович брезгливо подымает ладони:

– Скажите пожалуйста, дырочка там! Ну что ты мне тыкаешь свои рукава? Длинные – это совсем не плохо. Короткие – это плохо. А длинные – что такое? Возьми и подверни, вот так.

– Ой, и хитрый же вы, Соломон Давидович!

– Ничего я не хитрый! А ты лучше скажи, сколько ты шишек сделал?

– Вчера сто двадцать три.

– Вот видишь? По копейке – рубль двадцать три копейки.

– Это разве расценка – копейка! И набить нужно, и проволоку нарезать, и сушить.

– А ты хотел как? Чтобы я тебе платил копейку, а ты будешь в носу ковырять?

Из дальнего угла раздается голос Нестеренко:

– Когда же вентиляция будет? Соломон Давидович?

– А ты думаешь, тебе нужна вентиляция, а мне не нужна вентиляция? Волончук сделает.

– Волончук? Ну! Это будет вентиляция, воображаю!

– Ничего ты не можешь воображать. Он завтра сделает.

Вместе с Волончуком, молчаливым и угрюмым и, несмотря на это, мастером[188] на все руки, Соломон Давидович несколько раз обошел цех, долго задирал глаза на дырявую крышу.

Волончук на крышу не смотрел:

– Трубу, конечно, отчего не поставить. Только я не кровельщик.

– Товарищ Волончук. Вы не кровельщик, я не кровельщик. А трубу нужно поставить.

Ваня Гальченко работал в литейном цехе, и ему все нравилось: и таинственный барабан, и литейный дым, и борьба с этим дымом, и борьба с Соломоном Давидовичем, и сам Соломон Давидович. Не понравилось ему только, что Рыжиков был назначен тоже в литейный цех – на подноску земли.

6Петли

Ванда Стадницкая с трудом привыкала к пятой девичьей бригаде. Она как будто не замечала ни нарядности и чистоты спальни, ни ласковой деликатности новых товарищей, ни вечернего их щебетания, ни строго порядка в колонии. Молча она выслушивала инструктивные наставления Клавы Кашириной и назначенной к ней шефа Оли Коломиец, круглолицей, некрасивой, но серьезно-приветливой девушки, кивала головой и скорее отходила, чтобы по целым часам стоять у окна и рассматривать все одну и ту же картину: убегающую дорожку парка, ряд березовых вершин и небо. В столовой она боком сидела на своем месте, как будто собиралась каждую минуту вскочить и убежать, ела мало, почти не поднимая взгляда от тарелки. И новое школьное платье, которое она получила в первый же день: синяя шерстяная юбка в складку и две миленькие батистовые блузки – очень простой и изящный наряд, который ел шел и делал ее юной, розовой и прекрасной, – и блестящие вымытые волосы – ничто ее не развлекало и не интересовало.

Но однажды и Ванда разговорилась с Олей. Они сидели в парке на скамье. Ванда спросила:

– Эти девочки, которые в колонии живут, они откуда?

– А девочки у нас из разных мест.

– А почему они здесь живут?

– Тоже по-разному… Вот у Клавы давно родители умерли, а у меня есть отец и мать. Только отец больше не работает, а мать похлопотала, меня сюда и приняли.

– А такие девочки… беспризорные, есть?

– Наверное, есть.

– А разве ты не знаешь?

– Я не знаю. Да у нас никто не знает.

– А как же так?

Ольга удивлено посмотрела на свою подшефную:

– Тебе разве не все равно?

– Конечно, интересно.

– А мы даже и не думаем об этом. И некогда думать. То то, то другое, все некогда. А зачем про это думать, разве не все равно? И мальчики тоже. К некоторым родители приезжают, а то письма получают, а есть и такие, которые не получают. А только мы этим не интересуемся. И Алексей Степанович говорит, не нужно на это время тратить.

– А может, я – беспризорная?

– Ну, так что?

– Может, я на улице жила?

– На улице? У нас девочки не живут на улице. Мальчики бывают, если очень балованные. А девочки нет. Если у кого родители умрут, так сейчас же в колонию.

– А я знаю, что есть: просто девочки и живут на улице.