Пейзаж с падением Икара

– Как? Я ведь сам не верю, что вы настоящий. И потом: я теоретик искусства, люди мне неинтересны. Особенно лжецы. Давайте мыслить здраво: зачем человеку искать доказательства родства с пропавшим художником? Наследства Ликеев не оставил, это я точно знаю; все свои картины он раздарил друзьям – об этом мы можем прочитать в предпоследнем из его сохранившихся писем. Даже если вы докажете, что вы его внук – вы ничего не выиграете. Ничего.

– Я б-буду знать, что я настоящий. Я обрету к-корни. Разве этого н-недостаточно?

Я снова покачал головой.

– «Я буду знать, что я настоящий», – это не мотив, это, скорее, рекламный слоган. Вы явно чего-то недоговариваете.

Он улыбнулся и снова выдохнул дым уголком рта.

– С-скажите, господин Карский, знаете ли вы, каково это – быть с-сиротой?

– Вы не поверите: знаю.

– Бросьте! У вас б-б-были родители. Плохие или хорошие – это другой в-в-вопрос. А я в-в-вырос в приюте. И я могу вам т-т-точно сказать, что главная цель любого сироты – обрести корни.

– Вы начитались Диккенса.

– Д-диккенс здесь ни при чем. Это д-дело принципа. Я успешный человек, я всего в жизни д-д-добился сам, у меня двое детей и п-п-пятеро внуков. Недавно младший внук спросил у меня, кем были мои предки. Представляете, что я почувствовал? Бессилие. И д-д-должен вам сказать – это самое мерзкое чувство на свете. Всю жизнь люди н-н-называют меня в-выдумщиком и фантазером, когда я говорю, что я – внук великого художника. Даже мои дети не верят мне. Даже они! Поэтому я и хочу доказать, что я прав, что я – не с-с-сошел с ума. Не надо улыбаться, я понимаю, как г-глупо это звучит.

– О, это звучит совсем не глупо. Это звучит трогательно… и неубедительно. Это звучит по-диккенсовски, – разговор навевал на меня скуку; чтобы избавиться от собеседника, я посмотрел на воображаемые часы на запястье. – Знаете что: я опаздываю. Было приятно с вами познакомиться. Прощайте.

Я уже переходил дорогу, когда заика крикнул вслед:

– У меня есть доступ к архивам.

Я оглянулся.

– Что?

– Вы с-с-слышали. У меня есть д-д-доступ к архивным м-материалам ЧК за тридцать девятый и сороковой годы. Есть стенограммы допросов Ликеева и его родс-с-ственников. В своей книге вы жаловались, что у вас нет этих б-бумаг. Они у меня.

Я покачал головой.

– Очередной блеф.

Он зажег новую сигарету – уже третью.

– Думаете?

– Уверен.

Он достал из внутреннего кармана пальто большой, желтый конверт.

– Здесь первые семь ст-т-траниц. Этого хватит для экспертизы и установления п-п-подлинности.

– С чего вы взяли, что они мне нужны?

– Б-бросьте! Я ч-читал ваше дело: в 2003 году в-вас судили за взлом с проникновением в здание архива, в Питере. Вы в-ведь искали именно эти бумаги. И вот – я готов отдать их в-в-вам.

Я выдержал паузу, облизнул губы.

– Допустим, вы не врете. Но… откуда они у вас?

– Бросьте, Ан-н-ндрей Ан-н-ндреич. В-вы же ученый. Я знаю вашу породу. Давайте будем честными: даже если я скажу, что ук-к-крал их и в процессе кражи жестоко убил беременную женщину, это ведь никак не повлияет на ваше желание их изуч-ч-чить. Я прав?

Я долго смотрел на протянутый конверт, – и все-таки взял его.

– Вы правы – мне плевать на беременных женщин. Но это не значит, что я согласен вам помочь. Я должен все проверить.

– Ну, разумеется! Я п-п-понимаю, – он улыбнулся и снова выдохнул дым уголком рта. – Давайте сделаем так: вот м-м-м-моя карточка, когда созреете – позвон-н-ните.

Я взял визитку:

– «Дмитрий Михайлович Ликеев-Марейский». Двойная фамилия?

– Марейским меня нарекли в детском приюте. А Ликеевым я стану, если вы поможете мне доказать родство, – он прикоснулся к моему плечу. – Не спешите с ответом. У меня предчувствие, что мы сработаемся. До свиданья, Андрей Андреич.

– До свиданья, Лжедмитрий.

Глава 3.

Новая работа.

В моем любимом кафе (что на улице Белинского) на стене висит репродукция картины Питера Брейгеля «Пейзаж с падением Икара». Я часто прихожу сюда, просто поглазеть; заказываю зеленый чай, чтобы отшить официанта, и весь вечер разглядываю шедевр. Главная мысль картины заключена в одном слове: «равнодушие» – ведь никто из персонажей (ни рыбак, ни пастух, ни пахарь, ни даже овцы) не заметил падения Икара. Художник изобразил героя в момент столкновения с водой – только ноги и торчат. Меня всегда поражала одна деталь: ведь эти люди на картине наверняка слышали всплеск воды, но при этом никто даже не обернулся –  всем плевать – каждый занят своим маленьким и только ему нужным делом.

Пока я думал об этом, за мой столик подсел Петр и вместо приветствия сказал:

– Пожалуй, сначала я должен извиниться.

– За что?

– Ну, ты знаешь, – он отвел взгляд и неопределенно махнул рукой, – тот инцидент у тебя дома. Пойми, я ведь был пьян…

– Да-да, я помню: «ВДРЕБЕЗГИ-И-И»!

– …и тогда я еще не знал, честное слово, не знал о твоем отце…

– Да брось. У тебя есть смягчающее обстоятельство: ты идиот. Так что проехали.

Он потер ладони.