Пейзаж с падением Икара

Он поднялся из кресла и стал беспокойно ходить по комнате, трогая и передвигая предметы, и, как всегда, покусывая нижнюю губу. Минуту я наблюдал за ним.

– Так, что случилось?

– Ты не поверишь: мне сегодня впервые в жизни уступили место в автобусе. Представляешь? В тридцать шесть лет!

– И что?

– Что значит: «и что»?

– Не ори.

– Нет, что значит «и что»?!!

– Прошу тебя – тише. Здесь тонкие стены.

– Представь! Захожу сегодня в автобус и слышу: «Присаживайтесь, пожалуйста». Смотрю – молодая красивая мадама и вдруг… уступила мне место, как будто я старикашка. Скажи, я похож на старикана?

– Э-э…

– Вот и я о том же! Я слежу за собой, ем свежие овощи. Да, сегодня я забыл побриться и одет, прямо скажем, не от Пьера Кардена (дурацкое, кстати, имя – Пьер!). Ну и что? Ведь у меня даже седых волос нет. Скажи, у меня есть седые волосы?

– Ну…

– Вот именно, вот именно! Но тогда почему она уступила мне место? Думаешь, это из-за плохой осанки?

– М-м…

– Да, ты прав: наверняка из-за осанки. У меня спина колесом. И еще я лоб морщу все время. Вот так.

Он замолчал, ожидая комментариев. Я пожал плечами:

– Скажи, а где в тот момент находилось вино – еще в бутылке или уже в тебе?

– Так, давай не будем разводить гегемонию.

– В смысле – демагогию?

– Да, и ее тоже. И вообще: я же просил выключить сарказм.

– Извини: выключатель сломался.

Петр отвернулся к окну и стал дергать за веревочку, открывая и закрывая жалюзи.

– Суханов, бога ради, оставь в покое мои вещи.

– Знаешь, что я думаю, Андрей? Я думаю, все это неспроста.

– Что именно?

– Ну, случай в автобусе. Это наверняка что-то значит.

Я закрыл глаза, я хотел спать.

– Возможно, – сказал я, – девушка уступила тебе место просто потому, что бывала на твоих лекциях и знала, что ты преподаватель. Может, это был жест уважения…

Он обдумал мои слова и вздохнул.

– Ладно, допускаю: иногда я перегибаю палку.

– «Иногда»? Ты уверен, что это то слово?

– Ох, да я не об этом! Ты не понимаешь! Здесь ведь совсем другая ситуация! Уступив мне место, эта девушка что-то изменила во мне. Она словно состарила меня морально. Я даже афоризм сочинил, слушай: старость – это не морщины и седина; старость – это когда тебе уступают место в общественном транспорте. Получается, что сегодня меня официально разжаловали в старики. Андрей, ты слушаешь меня?

– А?

– Ну что ты за человек, ей-богу! Тебе душу изливают, а ты в стену смотришь.

– Душу? – я зажмурился, сдерживая ярость, не в силах больше слушать эту ахинею. – Ты преподаватель, Петя. У тебя нет души.

Петр заговорил лишь через минуту – тоном оскорбленной невинности:

– Ты бесчувственный человек! Черствый и бесчувственный!

– А знаешь что? – я встал из кресла, шагнул к двери и распахнул ее. – Вали-ка ты на хер отсюда. После твоей «души» мне теперь комнату проветривать придется.

Повисла тишина. Он посмотрел мне в лицо – кажется, впервые с тех пор, как вошел – и вдруг удивленно спросил:

– Ты в порядке?

– В порядке. Выметайся.

– А что у тебя с губами?

– А что у меня с губами?

– Они… дрожат.

– Пломба вылетела – и зуб теперь болит. Выметайся.

– Зуб? А, зуб – это да-а-а. Это плохо, да. – Пауза. – Может, я могу чем-то помочь?

– Ты умеешь воскрешать мертвых? – вырвалось у меня.

Он всерьез задумался.

– Н-н-нет.

– Тогда ты не сможешь мне помочь. Выметайся.

– Да ладно тебе, хватит рычать, я пришел с миром…

– Пш-шел вон! Еще одно слово, и – клянусь – я пробью тебе голову настольной лампой!

– Ты чего разорался-то?..

Я шагнул к столу, схватил лампу и сорвал с нее желтый абажур (комната озарилась ярким белым свечением освобожденной нити накаливания – и тени поползли по стенам, подчиняясь движению моей руки в момент замаха).

Петр ретировался к выходу.

– Ладно-ладно, все, ухожу. Какие мы нервные сегодня…

Он выскочил на лестничную клетку, и дверь за ним звонко захлопнулась. Я медленно опустился в кресло и зажмурился. Потом открыл глаза и оглянулся, проверяя – нет ли кого за спиной. «И кого ты ожидал там увидеть?» – мелькнуло в мыслях. Лампа в руке дрожала – и ломаные тени на стенах тряслись в унисон. Зуб уже давно не болел – но странным образом теперь без этой боли было как-то пусто. Я старался дышать глубоко и уже почти пришел в себя, когда Петр вновь появился на пороге:

– Я это… сапоги забыл… босиком выбежал…

Я швырнул в него лампу, но короткий провод, натянувшись, словно поводок, отдернул ее назад – и она грохнулась на ковер, усыпав осколками турецкие узоры. Вдребезги…

***

Чтобы остыть, я вышел на улицу, накинув на плечи украденное пальто. Долго шатался без цели, потом направился к реке – увидеть мост.

Честно говоря, с мостами у меня особые отношения – только не смейтесь, пожалуйста, – я панически боюсь ходить по ним. Перейти реку по тонкому льду для меня гораздо проще, чем по мосту. Этот нелепый, нелогичный страх появился у меня в семь лет…

Как сейчас помню: мы с друзьями, Димой и Леней, решили прогулять математику. В соседнем поселке в тот день открылась выставка комбайнов, и, чтобы скоротать время, мы отправились туда.

Мы шагали по тропе, толкались, бились рюкзаками. Ступив на старый деревянный мост, я спросил: