Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Итогом этих процессов стало то, что выжившие узники концентрационных лагерей остались в значительной степени непонятыми как окружающими, так и самими собой, что привело значительную часть выживших к нежеланию рассказывать о произошедшем. Э. Визель отмечал: «Чем больше людей и чем более внимательно они слушают нас, тем больше мы понимаем, что наши слова не доходят до них; то, что мы пытаемся сказать, – это вовсе не то, что, как вам кажется, вы услышали»[789]. Сегодня можно утверждать, что то, что современные слушатели слышат от живых и уже ушедших узников о Концентрационном мире, – это совсем не то, что они хотят и хотели сказать. Возмездие так и не совершилось. Следствием этого стало тотальное непонимание того, что произошло, сведение Концентрационного мира к нескольким стереотипам и шаблонам и даже сомнениям в том, что он существовал.

Философия после…

Философское осмысление феномена Концентрационного мира происходило на протяжении всей второй половины ХХ столетия. Один из главных выводов, который был сделан после произошедшей катастрофы, заключался в том, что идея прогресса, непрерывного поступательного развития европейской цивилизации, оказалась несостоятельной. Техника, на которую возлагались главные надежды в деле утверждения водораздела между Новым и Новейшим временем, между цивилизацией и варварством, культурой и дикостью, не только не оправдала этих ожиданий, но, наоборот, послужила фактором сваливания цивилизации в такие формы варварства и дикости, которые отменяли любую рефлексию, любой нарратив и заменяли их ужасом, оцепенением и молчанием.

Перед философией, которая должна была осмыслить произошедшее, встали глобальные задачи, которые заключались в том, что осмыслять предстояло не только случившееся в концентрационных лагерях, но и те деформации, которые произошли с европейским сознанием после войны. Оказалось, что философский язык Декарта, Канта и Гегеля, определивших направления европейской мысли Нового и Новейшего времени, не создал понятийного аппарата, в рамках которого можно было бы осмыслить Концентрационный мир (как не было и до Нюрнбергского процесса юридического инструментария для адекватной оценки нацистских преступлений).

Таким образом, Концентрационный мир явился для европейской философии и вообще любой интеллектуальной и культурной деятельности тем же, чем явилось в свое время для живописи изобретение фотографии. Последняя столкнула культуру и технический прогресс, лишила художников монополии на воспроизведение видимого и поставила главные вопросы, как то: «Для чего живопись, когда невозможно изобразить реальность точнее, чем фотография?» и «Куда идти?». В поисках ответов на эти вопросы европейский художественный мир прошел через глубокий кризис, разрешившийся появлением сюрреализма, кубизма, импрессионизма, пуантилизма, фовизма, абстракционизма и обозначивший четкий водораздел между эпохой старого классического искусства и искусства Новейшего времени, искусства, в значительной степени обращенного к иррациональности, импульсам сознания и отдельным элементам выражения человеческой природы и мироощущения.

Концентрационный мир, ставший симптомом трагической социальной революции, осознанной далеко не всеми, также неизбежно привел к возникновению новых направлений мысли и интеллектуального творчества в целом, получивших воплощение в постструктурализме, секуляризме, деконструктивизме, концептуализме и особенно в постмодерне второй половины ХХ века. Отчетливо видно, что основные положения постмодерна (язык (во всех смыслах) только затрудняет понимание, знак не имеет содержания, предметы утратили динамику и существуют только как мертвые вещи, один из главных инструментов познания мира – деконструкция и т. д.) напрямую вырастают из травматического опыта Концентрационного мира, не называя этот опыт, но тем не менее точно фиксируют его. В целом же одна из главных задач указанных выше направлений состояла в том, чтобы уходить все дальше от точного изображения человека и мира, что отчасти являлось попыткой ответить на вопрос, поставленный перед интеллектуалами Европы Т. Адорно: «Возможна ли философия и культура после Освенцима?» Если все-таки возможна, то в каких формах и способны ли эти формы удержать цивилизацию от повторного сползания в Концентрационный мир.

Поскольку утопическое совершенное государство и общество сияющего будущего, о котором в Европе говорили и писали весь XIX век, обернулось нацистским государством и обществом Концентрационного мира, боязнь утопий и страх мечты стали еще одним следствием произошедшего. Поэтому в «философии после Освенцима» отсутствует будущее, она переживает произошедшее за тех, кто не в состоянии это сделать, исследует новый опыт соприкосновения человека с болью, ненавистью, насилием, рассматривает формы существования человека в условиях не жизни, а выживания и формы взаимоотношений между людьми и народами (ксенофобия, расизм, антисемитизм).