Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Формально единое сообщество узников лагерей на самом деле имело сложную социальную и имущественную стратификацию. Было много тех, кто служил администрации и отдельным эсэсовцам в различных должностях и имел возможности, немыслимые для основной массы заключенных. «Громадная пропасть, – пишет Б. Каутский, проведший в лагерях почти семь лет, – отделяла в Освенциме маленького узника, кандидата для отправки в крематорий, от сытого, хорошо одетого заключенного, который жил полной жизнью, делясь с эсэсовцами добычей, взятой у убитых евреев»[832]. Многие заключенные пристраивались на «хлебные» или более или менее спокойные места, например в лазарет, команду «Канада», или занимались разбором вещей на рампе после селекций. У всех этих «привилегированных» узников были послабления в режиме (в Освенциме они могли носить длинные волосы, иметь часы и даже совершать (в сопровождении охраны) прогулки в штатском за пределами лагеря)[833], у них часто имелся широкий доступ к любой еде, одежде и ценностям, которые не только не сдавались эсэсовцам, потреблялись и использовались, но и пускались в оборот на «черных рынках» лагерей – рынках, которые в значительной степени поддерживали существование узников.

На этих рынках, которые занимали значительное место в общей системе экономики Концентрационного мира, можно было выменять на ценности еду и напитки не только у узников, но и у охраны. «Потом меня перевели на работу получше, – вспоминал узник Треблинки С. Вилленберг. – Наша группа выходила из лагеря – в лесу мы собирали сосновые ветки. Их потом вплетали между колючей проволокой, чтобы скрыть то, что происходит в отдельных секторах лагеря. Эта работа помогла мне. У нас было лучше питание, и мы могли «вести торговлю» с украинскими охранниками. Несмотря на запрет, нам, конечно, иногда удавалось спрятать какие-то ценности после транспортировки. Это были большие деньги. И их потом можно было обменять. Мы выходили из лагеря, украинский надзиратель снимал свою шапку и говорил: «Rebjata, děngi». Мы бросали ему туда что-то, а он приносил нам поесть. Мы все съедали вместе, иногда даже пили водку. Что-то нам удавалось пронести среди веток в лагерь. Интересно, что нас при возвращении никто никогда не проверял»[834].

До кого-то доходили продуктовые посылки из внешнего мира (их разрешили только в конце 1942 года)[835], позволявшие поддерживать приемлемый уровень жизни: «Я в то время уже регулярно получала посылки и могла отчасти утолить дикий послетифозный аппетит»[836], – вспоминала К. Живульская. Некоторые узники работали на подсобных хозяйствах и в домах у функционеров лагерей, где были сравнительно щадящие, а иногда и вполне комфортабельные условия. Многие узники изготавливали различные поделки: браслеты, портсигары, трубки и т. д. Существовали и различные формы «досуга» узников, вплоть до «вечеров с песнями и иногда даже танцами»[837]. «Втайне мы устраивали вечера, – вспоминал узник лагеря Клоога Зайнтрауб. – На них выступали артисты Блязер, Ротштейн, Розенталь, Думаркин, Фин, Познанский, Мотек, Кренгель и другие. Мы устраивали беседы о политическом положении, о положении на фронтах и так далее. Вопреки всем предписаниям мы ухитрялись раздобывать газеты и обсуждали их»[838]. Иногда такого рода концерты были «официальными» – в Маутхаузене в воскресенье в бараках администрация разрешала выступать лагерному оркестру[839]. В женской зоне Майданека создали «радио Майданека» – «импровизированные утренние и вечерние представления, имитирующие радиоэфир, где через бумажный рупор с третьего яруса нар в полушутливой форме рассказывалось о лагерном распорядке и различных происшествиях»[840]. Некоторые лагеря посещали представители Красного Креста, которые помогали многим узникам выжить.

Однако эти детали не выбиваются из общей картины Концентрационного мира, а только дополняют ее, подчеркивают ее гротеск, так как в значительной степени именно «привилегированные» категории узников поддерживали в функциональном состоянии систему лагерей, поскольку с момента перехода из обычного состояния в привилегированное эта система становилась для «избранных» выгодной и они были заинтересованы в ее сохранении. Так, когда в начале 1943 года иссяк поток поездов с евреями в Треблинку, среди заключенных, работавших на разборке личных вещей после уничтожения вновь прибывших, начался голод (ранее его не было, так как эти заключенные кормились за счет еды, привозимой очередной партией обреченных) и «ожидание нового эшелона оказалось сопряжено с надеждами его утолить и тем самым выжить»[841].