Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Поскольку боль была неотъемлемой частью окружающего мира, с ней нельзя было бороться, не вступая в борьбу со всей системой воспроизводства боли, что было невозможно по определению. Следовательно, ей нужно было сдаться или ее нужно было терпеть. Для того чтобы терпения хватило, узнику необходимо было выдумать оправдание причиняющего боль насилия, найти его причину прежде всего в себе самом, согласно наблюдающемуся в таких ситуациях психологическому феномену, заключающемуся в том, что человек не может бесконечно выносить немотивированное насилие. Согласиться с тем, что он невиновен и постоянно находится в окружении садистов и зверей, объект насилия психологически не в состоянии без риска быстро погибнуть. В результате подвергающийся насилию узник сам придумывал себе вину (это подметил еще Ф. Кафка), то есть оправдывал насилие, что, по А. Камю, становилось апофеозом системы. «Когда понятие невиновности истребляется даже в сознании невинной жертвы, над этим обреченным миром окончательно воцаряется культ силы»[255].

Однако на этом процесс не заканчивался. Если виновен узник, то противоположная сторона (эсэсовцы) должна быть автоматически хотя бы частично оправдана. Поэтому многие узники считали эсэсовцев внутренне порядочными и добрыми, но вынужденными маскировать эту доброту и порядочность насилием, чтобы себя не выдать. Не случайно старые заключенные лагерей постоянно конфликтовали с новичками из-за неспособности последних точно и быстро выполнять команды лагерной администрации. «Иногда кто-нибудь из эсэсовцев, повинуясь минутной прихоти, отдавал бессмысленный приказ, – вспоминал Б. Беттельгейм. – Обычно приказ быстро забывался, но всегда находились «старики», которые еще долго его соблюдали и принуждали к этому других. Однажды, например, эсэсовец, осматривая одежду узников, нашел, что какие-то ботинки внутри грязные. Он приказал мыть ботинки снаружи и внутри водой с мылом. После такой процедуры тяжелые ботинки становились твердыми, как камень. Приказ больше никогда не повторялся, и многие не выполнили его и в первый раз, потому что эсэсовец, как это часто случалось, отдав приказ и постояв немного, вскоре удалился. Тем не менее некоторые «старики» не только продолжали каждый день мыть изнутри свои ботинки, но и ругали всех, кто этого не делал, за нерадивость и грязь. Такие заключенные твердо верили, что все правила, устанавливаемые СС, являются стандартами поведения – по крайней мере, в лагере»[256].

Погрузка людей, ставших жертвами очистки краковского гетто.

Они отправляются в лагерь смерти

Вместе с этим закономерно возникала необходимость хоть в какой-то мере оправдать лагерное бытие, частично перенести «подпорки» своего существования только с негативных сторон на условно позитивные. Таким образом устанавливалось нестабильное, зыбкое, но все же психологическое равновесие, позволяющее выжить, но для его поддержания заключенным приходилось соглашаться и оправдывать бесчеловечные порядки, усваивать многие привычки и склонности насильников и убийц из охраны, давая последним карт-бланш на продолжение насилия. Главным следствием этого равновесия было то, что источником своей боли становился сам узник.

Возвращаясь к боли, следует отметить, что боль была важным фактором лишения заключенного чувства свободы, идеальным мерилом реальности, границей между человеком и системой, так как любое столкновение с последней причиняло боль, если не физическую, то моральную. Исчезновение боли при соприкосновении с системой означало, что она приняла заключенного, то есть что он стал частью последней. Физическую боль в значительной степени усиливал тот факт, что ее трудно было осмыслить и оправдать. Боль, осмысленная как следствие пути к цели, переносится иначе. Вся христианская культура построена на страдании, лишениях, боли, осмысляемых как необходимое условие для достижения спасения. Однако, как писал В. Франкл, «для большинства заключенных главным был вопрос – переживу я лагерь или нет? Если нет, то все страдания не имеют смысла»[257]. Теперь стоит вернуться к тому, о чем говорилось выше, – в лагере насилие, как и боль, чаще всего не были ничем обусловлены. Человек подвергался насилию и испытывал боль, не понимая причины, то есть как животное. Немотивированное насилие лишало заключенного человеческой сути, так как не давало ему пространства для рефлексии – единственного средства примириться с болью.