Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Тем не менее главную мысль этих работ о «банальности зла», результаты опытов, выводы и аргументы в защиту того и другого, указанные схемы в значительной степени невозможно принять. «Банальности зла» как таковой не существует, – писал бывший узник Ж. Амери, – Ханна Арендт, которая писала об этом в своей книге об Эйхмане, знала этого врага человечества только понаслышке, а видела через застекленную клетку»[414]. Философ Е. Факенхайм солидарен с Амери: «Ханна Арендт с легкостью заявила о банальности Эйхмана. Арендт была философом, и я проследил за развитием ее мысли в целом ряде ее работ. Однако она сама так и не довела свою мысль до логического конца – ведь, насколько мне известно, она никогда не заявляла, что и Гитлер банален. В результате мы опять приходим к тому же – только Гитлер вертел всеми, а все остальные банальны. Что касается Гитлера, то он сумасшедший. Как же сумасшедший мог вертеть миром? Мы оказываемся в замкнутом круге»[415].

Э. Факенхайм справедливо ставит вопрос о том, банальны ли организаторы, стремясь найти корень этой банальности. Продолжая его мысль, следует подчеркнуть, что в противном случае все вышеприведенные аргументы имеют неистребимый оттенок оправдания – именно так объясняло свои действия и подавляющее большинство исполнителей. Груз ответственности за произошедшее в этой схеме раскладывается на множество людей до тех пор, пока эта ответственность не исчезнет полностью или не уменьшится до пределов неловкости, вызванной нарушением общественных норм. В конечном итоге виновными становятся «обстоятельства», с которых вообще невозможно спросить, или безликий «тоталитарный нацистский режим» – этот аргумент тоже существовал, и против него выступал, со ссылкой на Ж. Амери, И. Кертес.

«Жан Амери, – говорит И. Кертес, – возражает против того, что палачом, как он пишет, был не Гитлер, а некое «туманное» понятие, «тоталитаризм». Никоим образом не желая придать своим рассуждениям даже видимость политического трактата, должен признать, что я глубоко понимаю, почему Амери проводит это различие. Человеку, прошедшему пытки, всей своей личностью принявшему на себя судьбу и вытекающие из нее последствия, понятное дело, не пристало вступать в торг с каким-то отвлеченным принципом. Как тогда ему быть с собственной свободой? Судьбой? Личностью? И с другой стороны, кому он тогда предъявит и на кого направит свой «ressentiment», если все так понятно, просто и обезличенно в отвлеченном понятии «тоталитаризм»? Ведь Амери противостояли люди, «враждебные люди» («Gegenmenschen»), и плетьми его бил не тоталитаризм, и не тоталитаризм подвешивал его на дыбу со скованными за спиной руками, а говоривший на берлинском диалекте лейтенант Прауст»[416].

Кроме того, уязвимость позиции Х. Арендт состоит в том, что демонические поступки, воплощающие в себе апофеоз зла, совершает человек, в котором источник этого зла обнаружить невозможно, так как природа ничтожной, банальной личности и ее внутренние возможности кардинальным образом противоречат масштабу и поражающей силе поступков, которые она совершает. Если же это невозможно, то зло в этой ситуации просто становится автономной причиной самого себя, ликвидируя тем самым потенциальную возможность его осмысления, отчего любая попытка возмездия становится бессмысленной или даже абсурдной. Вся эта конструкция кардинальным образом противоречит тысячелетней традиции западной мысли, рассматривающей зло не как автономную метафизическую реальность, а как следствие греховности, порочности, моральной деформации конкретного человека. То есть как четко детерминированное явление.

Не соглашался с выводами Х. Арендт и культуролог, философ С. Жижек. В работе «Чума фантазий» он вводит категорию «наслаждения», для того чтобы отделить вынужденное действие от добровольного, или, в его терминологии, «избыточного послушания». «Непристойность» массовых убийств, по мнению Жижека, осознавалась нацистским аппаратом, и знаком этого является желание скрыть их. Что касается формального бюрократического подхода к убийствам, к которому апеллировал Эйхман, то, по мнению С. Жижека, «бюрократизация сама была источником дополнительного наслаждения». Далее он разъясняет, что это наслаждение проистекало из осознания того, что пытки, насилие и массовые убийства впервые в истории именно благодаря бюрократии удалось включить как составную часть в систему функционирования режима. Бюрократ не сделает ничего лишнего, ибо излишества в бюрократическом подходе так же вредны, как и небрежность, в то время как эсэсовцы издевались над узниками и тогда, когда это не было продиктовано никакой необходимостью[417].