Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Не менее важной попыткой анализа тоталитарного языка нацистской Германии была работа (часто сегодня остающаяся в тени исследования Клемперера) Дольфа Штернбергера, написанная в соавторстве с деятелем культуры Герхардом Шторцем и писателем Вильгельмом Э. Сюскиндом. Под названием «Словарь недочеловеков» она впервые вышла в 1945–1948 годах в журнале «Die Wandlung» и затем была напечатана отдельным изданием в 1957 году[479]. Штернбергер считал, что язык сыграл очень важную роль в формировании социума, и особенно элиты нацистской Германии, и поэтому после войны должен приобрести статус обсценного, недопустимого для употребления языка. В свой словарь Штернбергер собрал несколько десятков, казалось бы, обычных слов, наиболее часто употреблявшихся в нацистской Германии (как, например, «уход», «сектор», «представитель», «выполнять», «организовывать» и т. д.), но приобретших совершенно иное значение и, на взгляд Штернбергера, намертво связанных с прежней системой.

Поэтому он предлагал немецкому послевоенному обществу прекратить употребление этих слов в принципе. Например, использование слова «представитель» в словах «представители торговли / промышленности / церкви» казалось ему продолжением нацистских штампов, таких как «представители партии, государства и вермахта». Однако он остался непонятым. «В течение долгого времени мы верили, – писал он, – что этот бесчеловечный язык, грамматика, весь его чудовищный словарный состав, которые были самым ярким выражением диктатуры, рухнули вместе с ней. Но поскольку ничего нового, положительного в языковом смысле не возникло, немецкий обыватель продолжает и сегодня свободно пользоваться этой лексикой. «Словарь недочеловека» продолжает быть словарем немецкого языка и в наши дни»[480].

В 1946 году в сборнике «Мы были в Освенциме»[481], куда вошли рассказы трех бывших узников этого лагеря (Н. Седлецкого, К. Ольшевского и Т. Боровского[482]), был опубликован глоссарий лагерного жаргона из 64 слов. Комментарии к глоссарию сделал Т. Боровский, и эти комментарии стали отдельным социолингвистическим исследованием, направленным на понимание феномена Концентрационного мира, и одной из первых попыток подобного анализа языка этого мира. Еще одна попытка создания словаря лагерного языка принадлежат узнику Эбензее Д. Барте, который, еще находясь в лагере, на отдельных клочках бумаги записывал термины и делал их расшифровку[483].

Почти в одно время с этими работами выходит статья Б. Унбегауна «Славянские жаргоны концентрационных лагерей»[484]. Выдающийся лингвист, филолог Б. Унбегаун был выходцем из России, во время войны вступил во французское Сопротивление, был арестован в 1943 году и отправлен в Бухенвальд. Там он сумел сохранить себя как ученого, собирая и отмечая специфически лагерные особенности славянской речи, которые и легли в основу его сугубо лингвистической работы.

Наиболее масштабная на сегодняшний день попытка создать систематический «толковый словарь» языка нацистской Германии принадлежит Корнелии Бернинг и Оливеру Люстигу. В предисловии к работе «От «Доказательства происхождения» до «Размножения», впервые изданной в 1964 году и выдержавшей несколько переизданий[485], Бернинг пишет: «Эта книга – попытка создания словаря национал-социализма, так как в языке точнее всего отражен воображаемый мир национал-социализма, через язык лучше всего можно понять природу и характер эпохи. С одной стороны, такой словарь дополнит и углубит исторический и интеллектуальный образ национал-социализма. С другой стороны, на примере этого словаря можно видеть, как можно «злоупотребить языком»[486]. В своей работе на примере нескольких сотен лексических единиц Бернинг доказывает, что в истории языка «национал-социалистический язык» был одной из самых систематических, изощренных и жестоких попыток языкового контроля над реальностью. Автор рассматривает процесс «вхождения» слов в язык нацистской Германии из довоенного прошлого и прослеживает трансформацию их значений, показывает, как язык превращается в рабочий инструмент системы.

Еще одну попытку анализа языка сделала, не без ощутимого влияния Клемперера, Х. Арендт в работе «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме»[487]. Она одной из первых обратила внимание на бюрократизацию языка нацистов в той области, которая описывала массовые убийства, результатом чего стала «эвфемистическая» терминология, самым известным образцом которой было словосочетание «окончательное решение еврейского вопроса» вместо «массовое уничтожение». Она рассматривает такое изменение языковых норм как эффективный способ избавить исполнителей убийств от моральных мучений. «Смысл такой языковой системы заключался не в том, чтобы исполнители не понимали, чем им следует заниматься, а в том, чтобы отучить их сравнивать «языковые нормы» с их прежним, «нормальным» пониманием того, что есть убийство и что есть ложь»[488].