Перо и скальпель. Творчество Набокова и миры науки

Как бы наглядно подтверждая джеймсовскую концепцию вторичной сжатой личности, Вадим в романе «Смотри на арлекинов!» интуитивно чувствует, а порой мимолетно замечает проблески большего, первичного «Я» в разные моменты при пробуждении или в полубессознательном состоянии. Эти проблески подобны прорехам в ткани его существования: его оговорки (как-то раз он называет дочь Долли, перепутав ее с бывшей возлюбленной и с Лолитой, которую никогда не знал) [ССАП 5: 267] и оговорки окружающих; его ощущение сверхъестественных предшественников; ущербность его пространственного воображения. В психологических ограничения и перепадах Вадима воплощены эпистемологические вопросы, которые пронизывают все творчество Набокова. Его внезапный, длительный провал в памяти ближе к концу романа позволяет ему увидеть свое второе, или внешнее «Я» – «подлинного» Набокова, подразумеваемого автора текста Вадима. Как и во многих других примерах, которые здесь уже приводились, откровение Вадима намекает на идеалистическое представление, что сознание подкрепляет реальность не только сугубо субъективными способами. Важно, что «немощь» Вадима – амбивалентная, имеющая место и в пространстве, и во времени, но при этом лишь «мысленная» – возвращает нас к развернутой в «Память, говори» диалектике «пространства – времени – мысли», согласно которой мысль загибается вовне, в «особое пространство» или иное трансцендентное измерение. Неважно, верил ли Набоков в то, что пространство, время и мысль действительно диалектически неразрывны. Дело, скорее, в том, что он находит эту идею интересной и даже правдоподобной (в кантовской формулировке пространство и время – априорные формы человеческого познания, можно сказать, очертания или манера чувственного созерцания феноменального мира)[225]. Как вариация на тему идеалистических наклонностей (если не убеждений) Набокова, эта формула отражает его попытку отыскать принципы самой мысли, сопутствующие развитию реальности. Произведения Набокова говорят о том, что исследование разума может дать наиболее вероятный путь к открытию глубинных реальностей, поскольку сам разум отражает эти глубины яснее, чем поведение материальных тел (будь то планеты или протоны), движущихся в пространстве и времени.

В романе «Смотри на арлекинов!» разум Вадима, если уж на то пошло, слишком тесно привязан к «физическому» пространству и времени: герой неспособен управляться с ними мысленно, точно так же, как неспособен мысленно развернуться и пройти в обратном направлении, если представил, что уже прошел в другом. Его воспоминания, пародирующие воспоминания самого Набокова, радикально отличаются от оригинала рабской верностью хронологической и пространственной линейности. Помимо нескольких мимолетных преждевременных упоминаний о «Ты» и горстке других событий из его будущего, Вадим строго придерживается пространственно-временной траектории своей жизни. В отличие от Набокова, его метафоры не создают мостов между прошлым и будущим, между локальным настоящим и отдаленным прошлым[226]. В отличие от «хронокластика» Федора в «Даре», который говорит: «…я как будто помню свои будущие вещи» [ССРП 4: 374], Вадим целиком конструирует свои произведения в уме и затем запоминает их, как если бы они были уже написаны [ССАП 5: 205–206]. Вадим Вадимыч застрял внутри линейной причинности, в то время как Набоков провозглашает собственную свободу от нее («Я не верю во время»).