Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего

КЭТ

В последний день в отделении реанимации побывало человек сорок-пятьдесят. Больница прислала к нам музыкотерапевта, который заходил и устраивал с нами маленькие джем-сейшны. Все в палате получали инструменты, а Андрей дирижировал. Всю ту неделю он ничего не ел. К нему приставили бригаду по уходу за терминальными больными, и врачи боролись с болью – давали Андрею морфин и следили, чтобы ему стало легче. Разрешали ему нарушать правила: “Ешьте что хотите, только помните, что можете подавиться”. Ему нужно было принять решение, согласен ли он на интубацию, если снова начнет задыхаться. Я была с ним в тот вечер, когда его поставили перед этим выбором, и осталась на ночь. Ночь была спокойная – мы уснули под новый альбом Arcade Fire. На следующую ночь с ним остался папа и все было ужасно, мы боялись, что Андрей не доживет до утра. Помню, как утром мы с мамой примчались в больницу, надеясь застать его в живых. До того как мы приехали, Андрей принял решение отказаться от реанимации. Думаю, ему было проще заявить об этом, когда нас с мамой рядом не было. С ним был только папа. При нас с мамой Андрей всегда держался очень стойко. Я думаю, что он нас оберегал, а оберегая нас, и сам защищался от истины.

ШЕХЕРЕЗАДА

Он отощал и опух одновременно. Тело было истощено, а лицо опухшее, потому что его накачали стероидами. Шунт отводил жидкость из мозга. Андрей стал неузнаваем с головы до ног. Раньше он любил бразильское джиу-джитсу. Вскоре после постановки диагноза у него отнялась левая рука, а теперь все его тело словно растаяло. Хуже всего были запоры – каловые массы приходилось извлекать при помощи очистительной клизмы. Андрей больше не хотел этого терпеть. И операции на позвоночнике тоже. Говорил, что лучше умереть.