Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего

Дорогая Азра-апа!

Спасибо за письмо. Вопросы в нем один сложнее другого, но я постараюсь ответить.

Говорили ли моему брату, что его шансы равны нулю? На этот вопрос ответ – категорическое “нет”. Нам совершенно точно никто никогда не говорил, что его шансы равны нулю. Более того, подавляющее большинство врачей, лечивших моего брата, усердно обходили вопрос о шансах – вплоть до самого конца. Надо признать, я и сам избегал этого вопроса в жарких внутренних диалогах. Не то чтобы я не понимал, что шансов у него на самом деле крайне мало. Честно говоря, я очень удивился, когда ему на первой встрече с врачом выдали прогноз в 85 %. Может, доктор хотел утешить Омара? Либо его уверенность была вопросом чести: он отстаивал честь медицины перед лицом болезни. Так или иначе, это возымело эффект: брат сразу приободрился, а я засомневался в том, что успел разузнать к тому времени.

Мы пошли прогуляться, и брат сказал мне, чтобы я не беспокоился: он это победит. Так и сказал. Действительно ли он в это верил в глубине души или просто хотел по-братски утешить меня? А может быть, на самом деле одно неотделимо от другого? В общем, через два месяца он был совершенно потрясен, когда ему сказали, что на самом деле шансы составляют 75 % (это сообщил ему онколог в нью-йоркской больнице). Эта цифра во многом была даже менее точной, чем 85 %, о которых ему сказали в нью-йоркской больнице общего профиля, поскольку за это время стало абсолютно очевидно, что метотрексат не помог. Тогда почему врач назвал ему эту цифру? Что это было – наглая ложь или проявление милосердия? И почему это не дало нужного результата? Я помню, как Мурси спрашивала у Омара, в чем разница между 85 и 75 %. Но, с его точки зрения, десятипроцентное падение шансов требовало немедленного исправления.

Удивительно, как иногда воздействуют на нас цифры. В цифрах я лучше других знал, какие шансы у брата, но все равно неописуемо злился, когда друзья и родственники говорили, что он “умирает”. Я злился за него, злился, потому что с эмоциональной точки зрения было просто невозможно представить себе, что мой брат “умирает”, даже когда было ясно видно, как рак захватывает все его тело, клетку за клеткой, орган за органом. Передо мной был человек, который составил список “100 книг, которые надо прочитать, пока не начнешь жить”, потому что (так он говорил) “«пока не умер» – слишком депрессивно”. И этот же человек повел меня на “Вишневый сад” – не самая бодрящая пьеса, – зная, что дни его сочтены. “Нет смысла не жить, пока я еще жив”, – сказал он в ответ на некоторые сомнения в его выборе, и на этом вопросы кончились. Такие у него были представления о том, как надо жить: он не нуждался в том, чтобы его подбадривали, и хотел воспринимать жизнь во всей ее насыщенности. Это одна из причин, почему ему не нужен был список предсмертных желаний. Я думаю, что он был в расцвете сил – женат на любви всей своей жизни, окружен родными и близкими, жил в городе, который любил больше всего на свете. Он запрещал тем, кто его любил, жалеть его и преждевременно оплакивать. Но при всем при том он и правда умирал, если это слово вообще что-то значит.