Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего

В 1980 году я ненадолго поехала в Университет имени Джорджа Вашингтона и там часто обедала с доктором Аюбом Оммайя, великим пакистанским нейрохирургом, изобретателем “резервуара Оммайя”, позволяющего доставлять лекарства в мозг. Доктор Оммайя был просто одержим всем, что связано с мозгом. Как-то раз я спросила его, как, по его мнению, выглядит предельный редукционизм, необходимый, чтобы выявить источник сознания.

– Азра, если разобрать Тадж-Махал на кирпичики в поисках источника его красоты, не получишь ничего, кроме груды мусора. Вот и с мозгом так же. Суть его загадки именно в том, что это сложнейшая конструкция, состоящая из простых частей.

По той же самой причине рак не выдаст своих тайн сторонникам редукционистского подхода.

Рак всегда появляется внезапно. Однако это результат постепенного накопления мелких изменений, сложным образом связанных со старением. Сами по себе они пустячные, но каждое вносит свой вклад в нестабильность системы. Я уже писала о растущей куче песка и о том, как понятие критических состояний объясняет, каким образом одна лишняя песчинка может запустить лавину. Так и биологические сбои, бурлящие в глубине стареющего тела, медленно, но верно подталкивают весь организм в сторону хаоса, и в конце концов рак зарождается внезапно в результате события, которое в других обстоятельствах обошлось бы без последствий. Самоорганизованные критические состояния с возрастом создаются и внутри клетки, и в ее внешнем микроокружении. Редукционизм требует найти “раковый ген”. Но система скатывается в рак не обязательно из-за конкретной мутации, а просто из-за последней мутации, которая запускает лавину, катастрофический фазовый переход к раку. Возможно, эта мутация по степени летальности не отличается от тысяч других, которые ДНК клетки содержала годами. Точно так же одна стареющая клетка, чье появление обрушивает накапливающую отходы систему, делает почву склонной к воспалению и токсичной для здоровых клеток, но сама по себе ничем не отличается от миллиона своих предшественниц. С возрастом вся система, и семя, и почва, подобно растущей куче песка, становится все более и более предрасположенной к непредсказуемому внезапному коллапсу. На самом деле вопрос в том, почему рак бывает не у всех стариков. Ответ: потому что совпадение мутировавшего семени, ставшего бессмертным, с благоприятной для него ядовитой почвой – идеальный “ландшафт отбора” – возникает редко.

Рак и старение – две стороны одной медали. Как только мы выясним механизмы одного со всеми подробностями, это автоматически раскроет тайны другого. Вот как сложно устроен рак. И крайне самонадеянно считать, будто эту проблему запросто решат несколько молекулярных биологов, стоит им подумать как следует. Рак – коварная, вероломная, бесконечно эволюционирующая, изменчивая мишень, и он настолько непостижим, что нет никакой надежды систематически деконструировать его, и до того непроницаем, что нечего и думать воспроизвести его в чашке Петри или на животных во всей его многогранности.

* * *

МДС может быть смертельным и сам по себе, ему не обязательно для этого переходить в лейкоз. Меня заинтересовало, как выявить пациентов с высоким риском развития именно такого опасного для жизни МДС. На самом деле мы знаем по крайней мере одну группу риска – у пациентов, которых уже лечили химиотерапией и облучением от других видов рака, возникает очень небольшой (1–2 %) риск заболеть МДС, иногда через много лет после подобного токсического воздействия. Моя мысль состояла в том, что для выявления МДС у всех, кто вылечился от рака, надо дважды в год брать у них жидкостную биопсию на маркеры, связанные с МДС. В 1998 году я начала собирать пробы крови у пациентов, которых до этого лечили от лимфом и рака молочной железы, простаты, легких и ЖКТ. Мы собрали на хранение в банке тканей сотни проб, а также сопутствующие клинические сведения о пациентах. Я подала заявку на грант, что стало официальным началом существования Центра TIME (Therapy Induced Malignancy Evaluation, “Оценка злокачественных новообразований, вызванных терапией”), и получила невероятно щедрую поддержку женского совета Университета имени Раша.