Первый кубанский («Ледяной») поход

Шпионы в армии были, и, к сожалению, они проникали во все места, где могли получить нужные им сведения. Когда их ловили, то, конечно, немедленно уничтожали. Казнили также и большевистских комиссаров, если по произведенному расследованию оказывалось, что они злоупотребляли своей властью. Мелких преступников наказывали нагайкой, в особенности за кражу и за стрельбу в воздух на стоянках. Кража лошади или насилие над жителями каралось смертью.

В Ново-Дмитриевской в свободное сравнительно время военно-полевой суд разобрал целый ряд дел по старым еще счетам, и восемь человек были повешены на площади. Среди них были два добровольца, осужденные за насилие над женщинами. Это были персы из Корниловского полка, приставшие к армии по дороге.

Пользуясь досугом, добровольцы справляли свои дела. День и чуть не всю ночь работали кузнецы, перековывая лошадей и ремонтируя повозки. Все износилось, истрепалось по ужасным дорогам в весеннюю распутицу. Сапожники чинили остатки обуви, а сами добровольцы, смешно держа иглу вперед себя, зашивали свои лохмотья и чинили сбрую.

Все работали между ежедневными боями с большевистскими отрядами. Враг не спал и постоянно тревожил армию усиленными рекогносцировками. Шрапнели над станицей рвались с утра до вечера. Но к этому так привыкли, что никто не обращал внимания; только счет раненых увеличивался с каждым днем.

* * *

26 марта, утром, соединенные армии выступили из Ново-Дмитриевской, прямой дорогой, в Георгие-Афипскую, что и подтверждало как будто всем известный секрет. Вновь добровольцы увидели своего старого врага, железную дорогу, и броневые поезда послали им свои приветствия.

После упорного боя станица была занята, но броневой поезд подходил со стороны Екатеринодара на такую дистанцию, что мог обстреливать селение. Эта неприятность была последствием неточного исполнения приказания, данного полковником X. Он хотя и испортил предшествовавшей ночью железную дорогу, но не подорвал все мосты, которые были ему указаны, и тем не оградил станицу от обстрела броневиком. В тот же день полковник Х. был отставлен от командования частью.

Заняв Георгие-Афипскую, Корнилов остался там ночевать; но в тот же вечер конница вышла из станицы с не известным никому приказанием. На следующий день армия, взорвав за собой мосты, вышла из станицы, но взяла направление не на северо-восток, где находился Екатеринодар, а на северо-запад, на аул Панахес. Только в пути узнали действительный секрет Корнилова, и то тогда, когда посланный от генерала Эрдели доложил, что приказание, ему отданное, уже исполнено.

Генерал Эрдели захватил внезапным набегом оба берега Кубани у станицы Елизаветинской, вместе с паромной переправой. Там армия и должна была перейти Кубань. Этот план не был совершенно предусмотрен большевиками, хотя станица Елизаветинская расположена от Екатеринодара, по прямой дороге, всего в 16 верстах и должна была бы находиться под наблюдением.

Дорога в Панахес, проселками, была опять отвратительной – сплошная топкая грязь; много повозок с ценным военным имуществом было брошено, чтобы протащить остальное. Но никто не предполагал, что ожидает армию за аулом.

Поздно вечером измученные кони, слегка подкормленные в Панахесе, вошли с повозками в плавни. Это было нечто неописуемое. Плавни – просто глубокое болото, образовавшееся от разлива реки. Путь по плавням указывается темной полосой перемолотой колесами травы и грязи. Никакой настилки из хвороста или из бревен (знаменитые чертовы ребра), как делается на севере, не полагается. Повозки сейчас же увязли, а кони стали.

Началась самая мучительная работа. И кони, и люди, впрягшись в постромки, с невероятными усилиями протаскивали повозку на несколько десятков саженей и, совершенно измученные, останавливались. Передохнув несколько минут, снова принимались за тот же адский труд.

Все это происходило в темную, безлунную ночь в насыщенной болотными миазмами атмосфере. Вот лопнула постромка. Конь рвется вперед, путается в вожжах и становится поперек дороги. Тащи его назад, вяжи постромку; а упряжь вся мокрая, в грязи, руки скользят; насилу завяжешь узел. Вот, наконец, выбрались на местечко посуше; валишься на землю без сил, без воли и без мысли. Но не ночевать же тут – и снова в грязь. Впереди что-то ворочается.

– Стой.

Смотришь – брошенный конь; отлежался и силится встать, но не может. Помогай и ему, иначе не проедешь. Конь поднялся и плетется сзади – какое-то грязное, взъерошенное чучело. Лошади захрапели и стали. Перед ними огромная лужа, прямо озерко. Объезда не видать. Иди в лужу, исследуй путь. Подберешь фалды шинели и прешь прямо, на авось. Ледяная вода льется за голенища. Что-то чернеет. Опрокинутая повозка; а с боку только дышло торчит, телегу уже засосало. Упаси Боже. Прошел, пощупал ногами, где дно потверже.

– Съезжай прямо на меня.

– Да где ты?

– Тут, прямо.

– Где прямо? Ничего не видать.

– Да езжай на голос, черт.