Пьяный Силен. О богах, козлах и трещинах в реальности

Дионис должен умереть, и Дионис должен переродиться. Такой уж он, этот бог цикла. Жизнь — это смерть, а смерть — это жизнь, и так далее, и тому подобное. В итоге убийство Диониса — это перерождение Диониса. В древние времена где-то в пещере над греческими равнинами сколько-то человек собираются вокруг дрожащего козла и распевают гимны в честь Диониса. Они пьют вино из ритуальных кубков и доводят себя до неистовства, которое окончится смертью. Животное заколют, а горячую кровь прольют на алтарь. Из человеческих уст раздадутся новые песнопения, и звук их смешается с козлиным предсмертным блеяньем. Запах, должно быть, невероятный. Запах горячей крови и человеческих тел, охваченных ужасом и возбуждением. Козлиное мясо отправляется в котел. Вскоре будет общая трапеза — совместное застолье сразу же после совместного акта убийства. Какие-то части тела мертвого животного обернут в кожу другого козла. Вот и опять бог соединяется обратно. Мертвая плоть да соделается плотью жизни вечной. Дионис — бог, после смертного рождения зашитый в бедро Зевса. Он должен родиться смертным и родиться снова — бессмертным. Он должен жить, умереть и жить вновь.

* * *

Дионису требуется наставник, потому что Дионис — бог, который умирает. Он проживает детство. Дионис должен вечно проходить цикл жизни и смерти. Он должен взрослеть и умирать, быть убитым и перерождаться, взрослеть, умирать и вновь быть убитым. И вот Дионису, богу-ребенку, требуется опекун. Поскольку он бог нескончаемых жизни и смерти, ему требуется наставник жизни и смерти.

Поэтому Силен — не рядовой наставник, не рядовой опекун. Обычно работа наставника — присматривать за ребенком, пока тот становится взрослым. Наставник просвещает ребенка относительно мира, где тому предстоит жить. Наставник воспитывает навыки, передает знания — и на этом его работа окончена. Он отпускает ребенка в жизнь и неизбежным образом — в смерть, которой та завершается. Но Силен должен быть наставником самого жизненного процесса.

Эта позиция — странная и ошеломляющая. Как научить жизнь быть жизнью? И этому ли действительно учит Силен? Дионису, по сути, учиться нечему. Он должен просто проходить процесс, где он рождается, а затем его разрывают на части в смерти — снова и снова, подобно тому, как циклично сменяются времена года, как циклично сменяются зима и весна и сбор урожая — снова и снова. Дионис не учится чему-либо, а, скорее, заставляет это произойти. Или, может, лучше сказать — он и есть то, что происходит. Дионис — это бог того, как происходит жизнь. Отсюда и его бесконечное и почти совершенное безмолвие. Дионис ничего не говорит, и сказать ему нечего. И не бывает, чтобы ему было что сказать. Не о чем тут говорить.

Силен — наставник и служитель при безмолвном боге; боге, которому нечего сказать и которого нечему научить. И силеново опьянение — следствие этого. Именно такое опьянение и схватывает Рубенс в своей картине. Это опьянение — не разгульное и даже не маниакально-неистовое. Силен на картине Рубенса — не в неистовстве. Во всей этой разгульной вакханалии он не участвует. Если что-то и происходит, он ковыляет от этого прочь. Он хочет быть где-то еще, но идти больше некуда. В своем опьянении он мог бы вообще выйти из картины.

Он бы присоединился к нам в смерти. Влился бы в полчище смертных. Разве не это — одно из великих прозрений картины Рубенса? Что Силен присоединился бы к нам ко всем в смертной кончине. Что его мудрость, преподанная царю Мидасу во всей своей грубой жестокости, — это на самом деле тайное благословение. Наилучшее для человека, говорит Силен царю Мидасу, — это что ты умрешь. Ты умрешь.

«Вот бы я мог умереть с тобой».

«Я хочу умереть с тобой, — украдкой говорит Силен, — не потому, что страдаю, а потому что это единственное, что придает страданиям хоть какой-то смысл».

«Я хочу страдать до смерти, — говорит Силен, — но это единственное, чего я вовеки лишен».

Вот чего не увидел Ницше, не смог увидеть. Ницше думал, что это насмешка над человеком. Ницше думал, что Силен глядит на человека с презрением. Рубенс же думает, что Силен глядит на человека с печальной завистью. Если бы Силен мог, то взвалил бы на себя это бремя — стать человеком. Он принял бы плоть и глядел, как та увядает. Он бы отправился в смерть. Но Силен этого не может, поскольку он наставник в жизни и смерти как таковых. Он заключен в оковы метапроцесса. В своем опьянении он тянется к забвению, которое не наступит. Ему чуждо безразличие Диониса, потому что он куда ближе к людям. Будучи столь близок к людям, он почти что дотягивается до смерти — но все тщетно. В своем опьянении он тащится ей навстречу. Желая быть одной с нами плоти, он тащится навстречу и нам. В своем хмельном спотыкании он ни здесь и ни там.