Писатели и советские вожди

В мемуарах Эренбург рассказывает о реакции Кольцова на это письмо: «Михаил Ефимович, прочитав заявление, хмыкнул: „Люди не выходят, людей выводят“, — но обещал не обременять меня излишней работой»[951].

Следует сказать, что собственные впечатления Кольцова о советской делегации мало отличались от впечатлений Эренбурга. Об этом можно судить по первым показаниям Кольцова, которые он дал на Лубянке в марте-апреле 1939 г. — они не сопровождались уточняющими вопросами и требованиями расширить их и уточнить, а были написаны им лично или записаны следователем, основные фальсификации последовали позже. Вот фрагмент этих показаний: «Советская делегация на конгресс приехала совершенно неподготовленной, без написанных выступлений. Секретарь Союза (писателей. — Б.Ф.) — Ставский деморализовал делегацию, расколов ее на две части беспринципной склокой. Ставский и Вишневский выделяли себя среди остальных, требовали для себя особых привилегий перед своими товарищами и перед иностранными делегатами. Вишневский во время конгресса появлялся пьяным и приставал к иностранцам-писателям с провокационными выходками — например: „мы сегодня ночью в одном месте постреляли десяток фашистов, приглашаем вас повторить это вместе на следующую ночь“. Такое поведение и слабая подготовка советских литераторов производили на членов конгресса тяжелое впечатление. Я несу за это ответственность, как руководитель делегации»[952]. Так что слова Эренбурга о поведении советской делегации на конгрессе Кольцов не мог воспринимать, как наскоки и тем более как клевету — все это он видел не хуже Эренбурга…

На последнем заседании «конгресса Международной ассоциации писателей» (так его стали именовать в «Правде») были избраны органы ассоциации. В Бюро вошло 100 человек от 28 стран (на первом конгрессе было соответственно 112 из 35 стран); СССР представляли не двенадцать человек, как в 1935-м, а девять: М. Кольцов, А. Толстой, М. Шолохов, И. Эренбург, В. Ставский, Вс. Вишневский, А. Лахути, А. Фадеев, и И. Микитенко (вновь ввели двоих — Ставского и Вишневского, а вот вывели пятерых: Пастернака, Тихонова, Киршона, Третьякова и Панферова; вскоре расстреляют Киршона, Третьякова, Кольцова и Микитенко). В Президиум Ассоциации вошло 18 человек: Р. Роллан, А. Мальро, Ж. Р. Блок, Л. Арагон, Ж. Бенда, Б. Шоу, Дж. Леманн[953], М. Андерсен-Нексё, Т. Манн, Г. Манн, Л. Фейхтвангер, А. Толстой, М. Шолохов, С. Лагерлёф, Э. Хемингуэй[954], А. Мачадо, X. Бергамин, Э. Форстер (в 1935 г. избрали 11; из них трое умерли: А. Барбюс, М. Горький и Р. Валье-Инклан; троих вывели: А. Жида, О. Хаксли и С. Льюиса, к пятерым старым довыбрали 13 новых, из которых прежде входили в секретариат Ж. Р. Блок, А. Мальро, Л. Арагон, а прежде не входили даже в Бюро: Дж. Леманн, Э. Хемингуэй, А. Мачадо и X. Бергамин). В новый секретариат, получивший название Генерального секретариата, вместе с Кольцовым и Эренбургом включили В. Ставского…

Очевидно, что в целом новые органы ассоциации стали куда более промосковскими, причем политический спектр ассоциации заметно сузился…

Основная резолюция конгресса, в сравнении с резолюцией 1935 года, стала существенно более политизированной. В ее трех пунктах речь шла исключительно о борьбе с фашизмом (германским, итальянским и испанским).

Последнее решение конгресса, о котором сообщил в своей корреспонденции в Москву Вс. Вишневский, звучало так: «По предложению американской делегации Третий международный конгресс состоится в Америке»[955].

V. Последний антракт

1. Сталин всегда прав!

Главной политической фигурой на испанском конгрессе был Михаил Кольцов. Но нельзя сказать, что его внутреннее самоощущение было адекватно его внешнему положению на конгрессе. Дело в том, что за лето 1937 г. политическое положение Кольцова на родине пошатнулось, хотя почти никто не мог этого заметить. Еще в начале мая 1937-го Кольцов почувствовал: что-то изменилось в отношении к нему «хозяина». Тогда Сталин вызвал его в Москву для доклада о положении дел в Испании; докладывал Кольцов вождю в присутствии Молотова, Кагановича, Ворошилова и Ежова. После доклада вождь в шутовской манере спросил Кольцова, есть ли у него револьвер и не собирается ли он из него застрелиться? Тут-то в глазах «хозяина» Кольцов и прочел: «Слишком прыток»[956] — с тех пор в его душе поселилась тревога.

Брат Кольцова, благополучно переваливший столетний рубеж, приводит в своих мемуарах донос на Кольцова, направленный из Испании генеральным комиссаром Интербригад, крупным деятелем Коминтерна Анри Марти[957]. С этим доносом, где Кольцов обвинялся в связях с испанскими троцкистами, Сталин ознакомился лично.