Письма дорогому другу Теодору Уокеру

– Месье Уокер, – снова воскликнула девушка и зажмурилась, зажимая китель. – Пожалуйста.

Он ударил дважды. Второй удар был убийственным – лезвие вышло из кителя, обагренное кровью, и с глухим звоном упало на землю. Фонарь лег рядом. Под провалившимся куполом прекратился писк. Все было кончено.

Уокеру показалось, что Авелин проводила его странным благодарным взглядом, когда он ушел во тьму, где сидел раньше. Слабость и желание сна, чувство разочарования и ненависть к подвальному воздуху вновь овладели им.

«Ави, Ави», – снова слышалось во мраке угла, и это имя, эти едва живые буквы так били по голове Уокера, что он закрыл глаза руками. Он увидел простор поля в Лайт Плейсе, калитку с ржавым крюком и зеленую английскую траву. Небо виделось как яркий свод, и не было солнца, не было облаков. Он увидел белый дом и матушку, стоящую на его скрипучих ступенях. Увидел отца в форме, но без оружия, и к нему бежали его дети – братья и сестры Уокера. «Папа, здесь Тео! Наш Тео!» – кричала ему самая младшая Саманта. Неожиданно перед Уокером возникла черная строчка: «Милый Тео, с прискорбием сообщаю, что малышка Сэм и Кэти умерли от скарлатины в этот апрель». Он открыл глаза.

Авелин сидела напротив Армэля, как надгробный ангел. Наконец, схватив фонарик подобно скипетру, она смогла разглядеть того, кого без зазрения совести называла братом. Нога у него разбухла и почернела до перехода стопы в голень, а крыса успела выгрызть из нее небольшой кусок. Гной с кожи и мышц натек на ящики, как сок испортившихся яблок. Сепсис был несомненен. И скорая смерть была несомненна.

– Ави, здесь кто-то есть. Я слышал голос… голос.

Она подняла китель, отряхнула, чтобы сильно не пылить, и вновь накинула его на Армэля.

– Здесь только я и ты. Крысы нет. Я и ты, дорогой Армэль.

– Спасибо, Ави… Я видел горящий Манжер и людей на руинах… Скажи, что он не пал, Ави.

– Манжер не пал.

– Спасибо, – и тут Армэль приоткрыл глаза, начав искать руки Авелин. Та взяла его горячую руку, немного сжав. Их рукопожатие ярко осветилось, больно ударив по голубым глазам Армэля. – Где твои косы, Ави?.. Они спускались до самого пояса, – сказал он печально. – Ави, даже когда я умру, не оставляй меня здесь, прошу тебя, вынеси меня на улицу. Ави… Ави… Я так не люблю этот воздух. Напиши, что мое имя Армэль Клеман… что я… в свои пятнадцать был против войны… всяческой. Не пиши, что я умер обузно. Не ври, что я умер геройски. Напиши две цифры – мою жизнь, – он обессилел и закрыл глаза. – Я больше не прошу. Ави, Ави…

Девушка отпустила руку Армэля и, приподнявшись, вытерла глаза. Его жар она чувствовала на расстоянии: «Что же ты сделал, если умираешь так мучительно?»

Свет покинул Армэля.

– Вы ранены? – спросила Авелин, подходя к Уокеру.

Он не ответил. Она села рядом неизменно осторожно, почувствовав, как легко локоны бьются о щеки и как ей приятно от этого. Уокер медленно сворачивал и разворачивал веером четыре открытки. Все они были зелеными, фигурно обрезанными по краям, и на каждой из них пестрели английские пейзажи. Авелин посветила на них, стараясь разглядеть оттисненную надпись.

– Лайт Плейс… Англия, – не в силах отвести взгляд от открыток прошептала она.

– Мой дом, – ответил Уокер и отдал их Авелин, начав рассматривать ее профиль с неприкрытым интересом и каким-то трепетом.

– Вы пишете домой письма?– она не знала, как сказать, и написала пальцем на открытке несколько невидимых строк. – Писать? Письма?

– Нет, уже давно, – говорил Уокер, смотря на руки девушки и резные края.

– Я люблю писать письма.

– А читать письма любите?

– Читать? Я люблю все.