Письмена нового времени

Главное послание в книге Платона Беседина: православное учение о единородной связи всех сущих, где грех одного частного элемента распространяется на всех, как в случае с грехопадением ветхозаветного Адама. Ты ответственен за всё, что происходит вокруг, даже если только снимал на видеокамеру, если был только наблюдателем. Ты убийца — даже если только имел намерения убить.

Но это с одной стороны грех повязывает, соединяет людей в какие-то фашиствующие ватаги, секты, а с другой — пестует одиночество людей. Они в этом состоянии легко воспламеняемы им, становятся рабами удовольствий, которые со временем мутируют до чудовищных форм. Каждый замкнут в своем коконе, разобщен как с внешним миром, так и со своим интериорным космосом: «Мы в телефонных будках, взираем на мир сквозь заплёванные стёкла, а там никого». И пока каждый в своей будке говорит сам с собой и не слышит ответа — грех плетет свою сеть, вирус кочует по венам, разъедая организм.

В книге Беседина прорехи в этой сети начинаются с переживания личной трагедии, которая больше тебя, когда герой начинает понимать главное: «грех — жить без ответственности». С момента, когда становишься ответственным, начинается возрождение. Возрождение с жертвы. В данном случае жертвы матери, которая своей провиденческой болезнью пострадала за сына и сбила код мира греха, вируса Кали. Окончательное — с личной жертвы, когда ты перестаешь быть наблюдателем, а принимаешь на себя грехи всего мира, которые ранее лишь наблюдал, став теперь в глазах общества жутким маньяком. Этим окончательно порушаешь программу вируса, разрываешь цепь греха и становишься свободным.

ЕРЕСИ ВАСИЛИЯ АВЧЕНКО

Документальный роман Василия Авченко «Правый руль» — свидетельство и фиксация разлома страны, которая всё более превращается в «конструкцию», причём «странную», гибридную: «квазисоветскую по форме и антисоветскую по содержанию». Страна едина только формально, и «мы ужасно мало знаем друг о друге».

Мы действительно мало знаем друг о друге. О той же Сибири, да и о Дальнем Востоке мыслим штампами типичного европейца с примесью своих местных мифологем. Что я могу знать о своей большой стране, когда мне многим проще посетить Европу, Африку, да и те же дальневосточные страны, чем Камчатку, Сахалин, Владивосток? И, вполне возможно, под покровом этого незнания зарождаются новые нации, наподобие «тихоокеанцев-праворульщиков», про которых нам рассказывает Василий Авченко. Разлом пошёл не только географический, но и по крови.

«У нас появились свои ориентиры, свои стандарты, своя система ценностей» — пишет Авченко о новой владивостокской ментальности. Всё это следствия близости и ориентации на автомобильную Японию, что синтезировалось в образе правого руля — «нерве», «философской категории», с которого возможно понимание Владивостока.

Правый руль — «солнечное сплетение», «болевая точка», «последний предел» дальневосточной нации. Символ спасения и надежды во времена крушения империи. Тогда по всей стране были свои символы спасения. Где-то огороды дачников, где-то тугие баулы челноков. Но здесь другое. Человек за рулём — уже совершенно иное «существо» — кентавр. Машина «расширяет границы дозволенного», даёт «чувство свободы и чувство ответственности».

Аномалия, неправильность — правый руль на наших дорогах порождает опасное свободомыслие. Это автомобильное диссидентство, разрастающееся в свою идеологию, пускает глубокие корни и влияет на сознание, корректирует его. Правый руль — не просто иное техническое решение, иной, занесённый извне метод езды, который не вписывается в наш свод ПДД. За последние два с небольшим десятилетия, по версии Василия Авченко, он стал манифестом, голосом Дальнего Востока, «катализатором долгожданного возникновения зачатков гражданского общества». Правый руль вырос в политическую категорию — «единственную безусловную ценность для приморцев».

Вместе с иным, вольнодумным рулём в российском Приморье за последние десятилетия сформировалась «новая система координат», в которой «ближнее зарубежье — это Китай, Корея и Япония. Иномарка — это «Лада». Всё более теряются и формализуются связи с метрополией, которая находится по ту сторону Урала и поэтому во многом условна. Авченко пишет: «Если в Чечне выросло поколение, не знавшее мира, то у нас выросло поколение, которое никогда не было в Москве». Вообще автор довольно часто сравнивает положение, в которое загнали эту мятежную кавказскую республику, и Владивосток с окрестностями. Расколотой, разрозненной стране легче что-либо навязать и внушить, например, что чеченец — это потомственный террорист, а дальневосточник — барыга и контрабандист.

Владивосток — это уже не провинция, а «другая Россия», «особый мир», который пока ещё зависит от Москвы, но всё более переходит на автономные источники существования, которые расходятся и даже конфликтуют с общепринятыми нормами…