По следам Турецкого гамбита

И вот после такого позора Пузанов «не только не стушевался, но старательно лез на глаза великому князю», когда тот объезжал войска 24 июля (5 августа). Это император Николай Павлович мог разжаловать в рядовые генерал-майора Ранненкампфа, без должных оснований представившего к награде флигель-адъютанта Канкрина. С Пузановым же в новую, либеральную эпоху подобного, конечно же, не случилось. В день объезда войск главнокомандующий просто отстранил его от командования дивизией и назначил на это место Шнитникова. Последнее было само по себе весьма неплохо, так как связка Криденер — командир IX корпуса — Шнитников — начальник его штаба оказалась явно не эффективной. «Вы, генерал, больны, — обратился к Пузанову Николай Николаевич в присутствии окружавших его генералов, — вам надо полечиться. Поэтому я вас сменяю, а на ваше место назначаю другого»[184]. Оказалось-то, что генералу Пузанову всего лишь надо «полечиться»… После такого «наказания» Пузанов окончательно пришел в себя и не медля воспользовался подсказкой великого князя. Он написал рапорт «отчисления по болезни», быстро собрался, сел в ту же коляску и преспокойно укатил… «лечиться» в Россию[185].

Эпизод с Пузановым, конечно же, не имел массового распространения, но он и не был единичным. Примерно так и в то же время поступили герцоги Лейхтенбергские, возглавлявшие кавалерийские части отряда генерала Гурко. «Отличился» и генерал Борейша. В сражении при Эски-Загре пуля попала в его серебряный портсигар, лежавший в кармане. Посчитавший себя раненым, Борейша на носилках отправился на перевязочный пункт и пролежал там до конца сражения. Затем он как ни в чем не бывало «героем» явился к Гурко и заявил, что он остался в строю, даже несмотря на ранение. Вот как это далее описывал Газенкампф:

«Гурко покосился, но смолчал. Но, когда во время отступления из-за Балкан, Б. (Борейша. — И.К.) загромоздил своими обозами Хаинкиойское ущелье, вопреки строжайшему запрещению Гурко, тот его жестоко распек».

По возвращении Гурко доложил об этом инциденте Александру II, который приказал отстранить от командования генерала Борейшу. Однако из-за канцелярской волокиты распоряжение императора не сразу дошло до командующего VIII корпусом генерал-лейтенанта Радецкого. В результате, как писал Газенкампф, Борейше «удалось нагадить еще раз» и притом куда серьезнее: в начале августа его сообщения дезориентировали Радецкого и чуть было не сгубили отряд, защищавший Шипкинский перевал[186]. Но об этом позже.

Эти истории характеризовали не по-военному вольготный режим требовательности и исполнительской дисциплины, преобладавший в среде командного состава русской Дунайской армии. И тон здесь задавали полевой штаб армии и императорская квартира. Именно последнюю Игнатьев обвинял «в бездеятельности и неуместной деликатности»[187].

Примечательно то, что, за редким исключением, жалобы на общую слабость генеральского состава на фоне постоянного восхищения стойкостью и мужеством простых солдат и офицеров — лейтмотив воспоминаний не только участников войны с русской стороны, но также и с турецкой.

Ну, хорошо — подкачали отцы-командиры. Отрицательных характеристик здесь можно насобирать достаточно. Но все же самыми опасными оказались данные о численности группировки Османа-паши, которые засели в головах русского командования. Ведь получилось так, что неверные представления об этой численности явились чуть ли не основной предпосылкой «турецкого гамбита» под Плевной.

Даже к 30 августа (11 сентября) 1877 г., ко дню третьего, самого кровавого штурма Плевны, когда еще не была перерезана и практически бесперебойно функционировала коммуникационная линия софийского шоссе, по которому в Плевну доставлялись подкрепления и припасы, численность ее гарнизона не превышала 35 тысяч штыков, 700 сабель регулярной кавалерии при 60 орудиях. По данным же фон Херберта, общая численность защитников Плевны к тому времени была и того меньше — всего 30 тысяч человек (46 батальонов, 19 эскадронов регулярной и иррегулярной кавалерии, 500 черкесов) при 72 орудиях[188].