Побоище князя Игоря

А принять у себя нелюбимого сына Ярослава Осмомысла — совсем другое. Ведь в последнем случае на Игоря может обрушиться гнев Галицкого князя. Понимая это, Игорь может и не осмелиться приютить своего шурина, так как его благородные порывы пока только порывы, но не склад характера. Вот когда Игорь обретёт душевную стойкость, подобно библейскому Давиду[90], тогда его поступки станут образцом христианской добродетели.

«С нашей помощью Игорь обретёт стойкость духа и станет поистине выдающимся князем на Руси», — заверил Ефросинью Вышеслав.

Однажды Игорь застал жену за чтением какого-то пергамента, причём Ефросинья была так увлечена, что оставила на время вязание на пяльцах. Её лицо, озарённое мыслью, светилось радостью, глаза сияли. Склонённый профиль лица Ефросиньи в этот миг поразил Игоря своей красотой.

   — О чём читаешь, лада моя? — ласково спросил Игорь, приблизившись к жене и мягко коснувшись её плеча.

   — О тебе, мой любый. — Ефросинья взглянула на Игоря снизу вверх и улыбнулась, заметив недоумение у него на лице. — Прочти. — Она протянула ему пергаментный лист.

Держа пергамент в руках, Игорь пробежал глазами начало текста. Написано было по-славянски.

Текст гласил, что в такой-то год началась смута в Галиче. Бояре галицкие поднялись на князя своего Ярослава Осмомысла, виня того в умерщвлении ядом законной супруги. Желали бояре сместить с трона, Ярослава и посадить князем его старшего сына Владимира.

Игорь посмотрел на Ефросинью.

   — Дальше читай, — сказала Ефросинья.

Дальнейший текст обрисовывал ситуацию, когда южнорусские князья во главе с киевским князем Святославом Всеволодовичем вознамерились было силой утвердить изгнанного отцом Владимира в Галиче. Но поход сорвался по вине христолюбивого новгород-северского князя Игоря Святославича, «который не пожелал проливать кровь христианскую, не видя в том для себя ни чести, ни славы». Отказ новгород-северского князя и его брата Всеволода от войны с Ярославом Осмомыслом разрушил союз князей, ополчившихся на Галич. Кто-то из князей устыдился этой затеи, кто-то убоялся прослыть зачинщиком раздоров. Иные и готовы были воевать с галицким князем, но не смели, ибо не могли тягаться с ним силою, оставшись в меньшинстве.

«Доброе слово утешит страждущего, добрый поступок способен вразумить заблудшего и отвратить от зла зачерствевшего сердцем», — было написано в конце.

   — Это что — летопись галицкая? — спросил Игорь, сворачивая пергамент в трубку и возвращая жене. — Откуда она у тебя?

   — Нет, это не галицкий летописный свод, — промолвила Ефросинья, любовно поглаживая своими белыми пальцами свёрнутый пергамент, — это наша местная летопись.

Игорь подсел к жене:

   — И кто же её пишет?

   — Монахи, что на книжном дворе трудятся, — ответила Ефросинья. — Ты не рад этому?

   — А Вышеслав к сему делу не причастен? — Игорь хитро прищурился. — Уж больно слог знакомый.

   — Что в том плохого? — Ефросинья обвила шею мужа руками. — У Александра Македонского в войске был философ Каллисфен, который прославлял на бумаге все победы царя. У императора ромеев Юстиниана был придворный летописец Прокопий из Кесарии, благодаря которому мы ныне знаем о войнах ромеев с вандалами и арабами. Был свой летописец и у твоего пращура Ярослава Мудрого...

После беседы с Ефросиньей Игорь позвал к себе Вышеслава.

Когда тот пришёл, Игорь положил перед ним на столе взятый у Ефросиньи пергамент и спросил:

   — Твоя задумка?

Вышеслав не стал отпираться:

   — Моя.

   — К чему всё это? Растолкуй.

   — На Руси издревле летописи составляют не только в Киеве иль Новгороде Великом, но и в прочих городах.

   — Понимаю. Всякий князь о своей славе звонит. Но мне покуда звонить не о чем.

   — Слава славе — рознь, — заметил Вышеслав. — Иной князь гоняется за славой с мечом в руке, а иной и без войны славным слывёт. Жить добродетельно — вот верная дорога к самой громкой славе. Поверь мне, Игорь.

   — Стало быть, мне теперь ни чихнуть, ни ругнуться нельзя, ты про всё в летописи своей изложишь, — усмехнулся Игорь. — А может, мне по любому поводу теперь совета у тебя спрашивать, дабы все деяния мой праведными были?

   — Благо не по совету делается, а из доброго побуждения, — сказал Вышеслав.

   — Мне теперь и меч-то вынимать нельзя, раз уж ты изображаешь меня христолюбивым князем,— с беззлобной иронией продолжал Игорь. — Только в этой мире, Вышеслав, распри неизбежны. Коль ты не нападёшь, то на тебя нападут.

   — Я хочу верить, Игорь, что и в мире и на войне ты будешь придерживаться справедливости. Ведь это самое ценное нравственное качество для князя. Храбрых уважают, мудрыми восхищаются, а справедливых любят и доверяют им. Вспомни Плутарха. — Вышеслав положил ладонь на пергамент. — А летопись пускай станет для тебя зеркалом, чтобы ты мог взглянуть «а себя Со стороны. Эта летопись останется в наследство твоим детям, чтобы они могли гордиться тем, какой у них был отец.

Игорь взъерошил Вышеславу волосы.

   — Ну как мне быть плохим, когда рядом со мной такой друг! — с улыбкой промолвил он.