Под заветной печатью...

Филарет смутно, неопределенно, но все же чувствует опасность и собирается прибрать к рукам непокорных вольнодумцев. Сначала он принялся за Пушкина, стал вмешиваться в мелочи; так, в VII главе «Евгения Онегина» духовному пастырю не понравилась строчка «И стая галок на крестах»: он усмотрел здесь оскорбление церкви.

В трудные минуты жизни Пушкин написал прекрасные стихи:

Дар напрасный, дар случайный,Жизнь, зачем ты мне дана?Иль зачем судьбою тайнойТы на казнь осуждена? Кто меня враждебной властьюИз ничтожества воззвал,Душу мне наполнил страстью,Ум сомненьем взволновал?.. Цели нет передо мною:Сердце пусто, празден ум,И томит меня тоскоюОднозвучный жизни шум.

Филарет справедливо усмотрел в этом стихотворении отсутствие бога — ведь все благочестивые россияне должны понять, что жизнь — «дар божественный», а не «напрасный, случайный»! Поэтому митрополит взялся отвечать поэту стихами — складными, но посредственными (правда, без подписи), которые начинались словами «Не напрасно, не случайно…».

Москва и Петербург следят за этим удивительным поединком, и Герцен запишет, что «Пушкин был задран стихотворением его преосвященства».

Как быть? Отвечать Филарету опасно, но промолчать нельзя — и Пушкин находит выход: он пишет «в ответ на ответ» стихи, столь прославляющие Филарета, что это для читающей публики могло показаться насмешкою:

В часы забав иль праздной скуки,Бывало, лире я моейВверял изнеженные звукиБезумства, лени и страстей. Но и тогда струны лукавойНевольно звон я прерывал,Когда твой голос величавыйМеня внезапно поражал. Я лил потоки слез нежданных,И ранам совести моейТвоих речей благоуханныхОтраден чистый был елей. И ныне с высоты духовнойМне руки простираешь ты,И силой кроткой и любовнойСмиряешь буйные мечты. Твоим огнем душа палимаОтвергла мрак земных сует,И внемлет арфе серафимаВ священном ужасе поэт.

Меж тем его преосвященство наступает не на одного Пушкина: учитель закона божьего и духовник наследника протоиерей Павский был, понятно, человеком верующим, но имел несчастие несколько раз поспорить с Московским митрополитом, к тому же Филарет ревнует к тем лицам из своего же сословия, кто может повлиять на царя и царское семейство…. И вот Пушкин заносит в свой дневник острую запись, где, кроме Филарета, достается и другому митрополиту — Серафиму, Санкпетербургскому и Новгородскому, а также президенту Российской Академии наук, благочестивому адмиралу Шишкову (известному своими изысканиями по истории языка и грамматики):

«Филарет сделал донос на Павского, будто бы он лютеранин, — Павский отставлен от великого князя. Митрополит и синод подтвердили мнение Филарета. Государь сказал, что в делах духовных он не судия; но ласково простился с Павским. Жаль умного, ученого и доброго священника! Павского не любят. Шишков, который набил Академию попами, никак не хотел принять Павского в число членов за то, что он, зная еврейский язык, доказал какую-то нелепость в корнях президента. Митрополит на место Павского предлагал попа Кочетова, плута и сплетника. Государь не захотел и выбрал другого человека, говорят, очень порядочного. Этот приезжал к митрополиту, а старый лукавец сказал: „Я вас рекомендовал государю“. Кого же здесь обманывают?»

Филаретовы залпы все ближе к Герцену и его друзьям. Однажды «святитель» вызывает к себе профессоров богословия и велит им опровергнуть Гегеля, на что один из приглашенных отвечает, что с Гегелем «не совладать».

И уже Герцена по-дружески предостерегают, что Филарет заметил в его работах материализм. В ту пору мыслящая Россия зачитывается статьями молодого «Искандера»: «Письмами об изучении природы», «О дилетантизме в науке», где толкуется о мире, его развитии и законах без всякого упоминания бога, с учетом главных достижений мировой науки. Именно эти статьи Герцена имел в виду В. И. Ленин, когда в 1912 году написал, что «в крепостной России 40-х годов XIX столетия он сумел подняться на такую высоту, что стал в уровень с величайшими мыслителями своего времени».