Подлинная история русского и украинского народа

После нее он стал заместителем краевого проводника (то есть руководителя), а уже в 1933 году его назначили главой ОУН в Западной Украине, то есть в Галиции. Как сегодня на Украине оценивают личность Бандеры, объяснять не надо. Он почти отец нации. Но самое интересное в том, что Степан Бандера не был самым значимым в истории теоретиком украинского национализма. Донцов сделал для этого куда больше. А творческое наследие Бандеры, честно сказать, просто скучно читать. Это рассуждения не зрелого политика, а словно какого-то студента, впрочем, традиционно кровожадные, с типичным набором нацистских штампов про москалей, поляков и жидов. Он не был самой яркой фигурой в боевой организации, вот Роман Шухевич на самом деле воевал, убивал, взрывал, причем вся его боевая биография — это как раз война с «клятыми москалями», причем еще и в подполье. Он не был умелым командиром и конспиратором, как, например, Василий Кук. Но он был отличным, воспользуюсь современной терминологией, политтехнологом, он сумел превратить теоретический национализм Донцова в систему реальных действий, он выстроил идеологическую работу так, что арестованные боевики в глазах молодежи и правда представали «рыцарями нации», он не считался с количеством жертв, среди своих и чужих, и обладал идеальными качествами для лидера нацистской организации — был жестоким, циничным, не знающим рефлексии, и, главное, искренне верил в превосходство украинской нации над прочими.

Например, это Бандера придумал такую акцию: 22 декабря 1932 года во Львове казнили боевиков ОУН Василя Биласа и Дмитра Данилишина, и вот в шесть часов вечера, ровно в момент повешения, во всех украинских церквях Львова зазвонили колокола. Вся нынешняя украинская пропаганда, все символы Майдана — Небесная сотня, «не покупай москальское», школьные линейки с криками «москалей на ножи» — это лишь жалкая калька с акций Бандеры. Именно он придумал акцию, когда украинцы отказывались покупать польскую водку и табачные изделия. В сентябре 1933 года по инициативе Бандеры в Галиции устроили «школьную забастовку» — школьники-украинцы отказались отвечать на уроках на польском языке, требовали, чтобы с ними говорили на украинском, кричали учителям-полякам, чтобы те ехали домой, из окон школ выкидывали все символы польской государственности — флаги, гербы. В этом националистическом дне непослушания приняли участие более 10 тысяч школьников. Ну и, собственно, все теракты в Галиции, которые были перечислены выше, — это работа Степана Бандеры. Он стоял за их организацией.

Трудно сказать, насколько эти акции были инициативой самого Бандеры, а насколько, учитывая его связи с Абвером, ему подсказывали, что делать, кураторы из Берлина. Достоверных сведений об этом нет. Но правда, когда Бандера оказался в немецком лагере, уже после нападения Германии на СССР, содержался он там в уникальных условиях. В частности, мог посылать родным сливочное масло, невероятный дефицит в годы войны. А в 1934 году Бандера был арестован польскими властями, его могли приговорить к смертной казни, но ограничились 15-летним сроком. На свободе он, правда, оказался в 1939-м, после того, как в Польшу вошли немецкие и советские войска, реализуя Пакт Молотова — Риббентропа.

Стоит отметить, что действия ОУН в Галиции большой поддержки украинского населения не получали. Об этом ясно пишет Орест Субтельный, которого нельзя заподозрить в какой-либо антипатии к националистам:

«Еще более обескураживающим обстоятельством стала растущая критика ОУН со стороны самих же украинцев. Родители негодовали по поводу того, что организация вовлекает их детей, неопытных подростков, в опасную деятельность, нередко заканчивающуюся трагически. Общественные, культурные, молодежные организации были выведены из терпения постоянными попытками ОУН оседлать их. Легальные политические партии обвиняли интегральных националистов в том, что своей деятельностью они дают повод правительству ограничивать легальную активность украинцев. Наконец, митрополит Шептицкий резко осудил «аморальность» ОУН. Эти обвинения и ответные упреки были отражением растущей напряженности в отношениях поколений — отцов, легально развивающих «органический сектор», и детей, борющихся в революционном подполье».